Читать онлайн «Схватка». Страница 48

Увы. Слова Кмитича оказались пророческими. Не ушли царские ратники из «матери городов русских» не через три, не через двадцать три года…

И впервые Михал выступал против своих же верных друзей, с которыми ранее всегда имел полное согласие:

— Поймите, семь тысяч двести тридцать человек литвинского войска, оставшегося к началу этого года, уже не могут продолжать войну. Воевать — значит подписать самим себе смертный приговор, — отвечал он Собесскому и Кмитичу, а также тем, кто их горячо поддерживал…

И то была сущая правда. Воевать уже не было сил. А польный гетман Михал Радзивилл выступал за мир даже ценой утраты некоторой части восточной территории вместе с Киевом, чего ранее, как председатель комиссии по переговорам, он никак не допускал. Но время прошло, Михал уже считал иначе. И вот литвинские хоругви потянулись к южным границам, чтобы отражать нападения банд казаков да возможную агрессию Турции. Война закончилась, но уже ощущалось дыхание новой войны. Боже! Сохрани и защити многострадальный наказуемый не понятно за какие грехи народ!

Так девушки тихо пели Троецкую песню, неся венки мимо дуба Дива к березкам, чтобы отворожить русалок. Пан Кмитич, упираясь на толстую трость, с улыбкой проводил их глазами, повернулся вновь к дубу и погладил его шершавый ствол своей бурой от солнца и ветра узловатой рукой.

— Ой, дубе, мой дубе. Вот, родной мой Див, мы с тобой и постарели. Но ты все еще зелен, а я уже сивой, как луговой лунь…

На пятидесятилетие пана Кмитича его оршанский замок был полон друзей и родственников: приехал сын Януш с женой и маленькой дочкой, приехали многочисленные племянники и друзья, как старые, так и новые. Особенно был рад пан Кмитич обнять старого сябра Михала Казимира. А вот брат его жены Катажины Ян Собесский приехать не смог. Но Кмитич не расстроился: его боевой товарищ, став шесть лет назад к всеобщей радости королем и Великим князем Речи Посполитой, позже разочаровал многих в Литве своими рьяными пропольскими реформами, навязывая литвинам и польские порядки, и католицизм, и польскую мову.

— Вот тебе и свой король! — укоризненно говорил Михалу Кмитич, сам голосовавший за Яна, но Несвижский князь лишь хмурил бровь, ничего не отвечая.

— Такого бы никогда не допустил Богуслав, — добавлял Кмитич. Увы, Богуслав не смог принять участие в выборах короля. В последний день 1669 года, точно также, как 31 декабря 1655 года ушел из жизни его троюродный брат Януш Радзивилл, скончался и кузен Богуслав. Смерть Богуслава оказалась столь же странной, как и у Януша. Возвращаясь из Поморья со встречи с воеводой Яном Ваковским, сорокадевятилетний Слуцкий князь решил поохотиться на куропаток — его излюбленный вид охоты. Одна из подстрелянных Богуславом птиц упала прямо к его ногам, трепыхаясь и окрашивая снег кровью. Богуслав с изумлением глядел на бьющуюся в агонии птицу, а затем и сам рухнул в снег. Говорили, что в образе раненной куропатки Богуслав увидел свою любимую Аннусю, умершую во время родов дочки Людвики Каролины. А возможно, что истерзанное сердце старого солдата не выдержало, вспомнив распластанное на заснеженной дороге в Каменец-Подольский тело четырехлетнего мальчика, умершего на глазах Богуслава по его же вине. И еще кое-кто не приехал… Елена. Да и как могла она приехать?

— Твоя кора и желуди знают все. Но сказать мне, куда же занесло судьбой Елену Белову, иль Багрову, вы мне не скажите, — горько покивал наполовину седой головой Кмитич, глядя на пышную крону древнего дуба. Как бы не старался Кмитич быть любящим мужем и отцом, в его большом сердце всегда оставалось никем не занятое место для его Елены. Но сколько бы Кмитич не искал после войны ее — она словно растворилась в зеленых лесах озерного края Литвы…

На своих кривоватых кавалерийских ногах, слегка сутулясь, оршанский князь медленно направился к стоящему неподалеку коню, мирно щипавшему траву. Но впрыгнул в седло князь также ловко, как и двадцать лет назад. Верхом Кмитич уже выглядел другим человеком — стройным, подтянутым и вновь молодым. Выцветшие глаза зажигались аспидным блеском, морщины на лбу разглаживались…

Пан Кмитич с гордостью показывал гостям бернардинский монастырь и кальвинистскую церковь, что он после войны построил в Орше на свои средства, а вот хвастать своими геройствами, даже выпив горелки за столом, оршанский князь явно не любил.

— Отец, тут моя жена интересуется, а почему в доме нет ваших портретов героической молодости? — спрашивал пана Кмитича его старший сын Янущ.

— Не люблю я позировать, сынок, — махал в ответ князь, — не родился такой мастак, чтобы меня правильно изобразить. Правда… был один, — Кмитич бросал взгляд в сторону Михала, — но где его картина один Бог ведает…

Кмитич лишь знал, что Ян Казимир подарил кому-то его портрет, но кому, это не успел узнать ни Михал, ни Кмитич — король, уйдя в отставку, вскоре умер.

«Огненный всадник» словно неприкаянная душа, долго кочевал из одних рук в другие. Польские шляхтичи не находили в изображенном красивом юноше своих предков, более того, вполне справедливо полагая, что на картине, якобы, Рембрандта «Польский всадник» запечатлен вовсе и не поляк, а скорее литвин. И вот так картина попала к Огинским. Все знали, что пан Огинский учился в 1640-е годы в Голландии, и именно он мог позировать Рембрандту. Но последний хозяин «всадника» Михал Казимир Огинский все же обнаружил, что на полотне изображен вовсе не его предок. Во-первых — не похож. Во-вторых — в 1655 году тому «голландскому» Огинскому было уже далеко за тридцать, а с картины взирает явно юноша не старше двадцати лет. В 1791 году, за год до первого захвата и раздела Речи Посполитой алчными соседями, Михаил Казимир Огинский не придумал ничего лучшего, как подарить картину обратно в Польшу, последнему королю Речи Посполитой Станиславу-Августу Понятовскому, памятуя о литвинских корнях монарха. «Может, на портрете кто-то из предков моего сябра Понятовского?» — думал Огинский. Намекнул Михал Огинский и на дороговизну подарка, отписав в прилагаемом листе: «Сэр, посылаю Вашей Королевской Милости казака, которого Рембрандт посадил на коня. Съел этот конь во время пребывания у меня 420 немецких дукатов…»

Разрушителен времени ток. Нет уже в Орше дуба Дива, сдуло ветрами и саму Речь Посполитую, пусть ее потомки в боях и сражениях отстояли-таки свои государства, разбросало по миру Радзивиллов и Кмитичей… Но если вы приедете в беларуский город Оршу, то обязательно найдите там хотя бы кого-нибудь, кто покажет вам, где стоял легендарный дуб, где жил и что построил для родного города все еще незабвенный пан Кмитич. Ну, а в пережившем две империи Несвиже все еще возвышается башнями и шпилями радзивилловский замок, и все еще «живет» в нем загадочный призрак Барбары Радзивилл.

Книга «Схватка» завершает трилогию, которую автор назвал «Пан Кмитич», состоящую из трех книг: «Огненный всадник», «Тропою волка» и «Схватка». У читателей, возможно, возникнет вопрос: а насколько точны и правдивы, вероятно, шокирующие многих события, описанные в романе. Конечно, уже никто никогда не скажет, как именно сложилась судьба легендарного шляхтича из Орши Самуэля Кмитича в грозную пору тринадцатилетней войны Речи Посполитой с Московией. Учился ли Кмитич у Семеновича, оборонял ли Смоленск и Минск, его ли портрет нарисовал Рембрандт или же ученик Рембрандта Вильям Дрозд — все это уже мы вряд ли когда-нибудь узнаем, так как об оршанском князе до наших дней дошло, к сожалению, немного. Известно, что его любили дамы, страшились враги, уважали свои. Известно, что он и в самом деле дважды был женат, громил Хованского под Полонкой и под Кушликовыми горами, доходил с полками до Брянска и Рославля, а после войны восстанавливал сожженную врагом родную Оршу.

Однако скудность информации о жизни легендарного полковника есть находка для писателя. С другой стороны, в романе достаточно точно и в соответствии с дошедшей до наших дней статистикой отражены события и сюжет битв той неизвестной для большинства кровавой войны, самой кровопролитной войны в истории новой Европы вплоть до мировых войн двадцатого столетия. В литературе, впрочем, на нее уже обращал внимание беларуский писатель Константин Тарасов в своем историческом детективе-повести «Тропа Каина» (первоначальное название «Испить чашу»). В восьмидесятые годы прошлого века К. Тарасов первым информировал читателей Беларуси и СССР о жуткой трагедии беларуских земель: «В Белоруссии — под три миллиона жизней; по той численности народа — каждого второго затянули на дно яростные виры. Это, разумеется, в среднем. На сотнях тысяч квадратных верст по стреле от Полоцка до Полесья вымыло людской посев до пятой части в остатке. Миллионы исчезли — жили-были, худо ли, хорошо ли плыли по течениям короткого людского века, и вдруг в три-пять лет пуста стала от них земная поверхность — как постигнуть?… Бесчувственны и непонятны астрономические цифры, веет от них космическим холодком; да и как пожалеть два миллиона погибших, не умещаются они в малом пространстве человеческого воображения, а когда статистика спрессует их в семь знаков арабской цифири, тогда быстро проваливается такой семигранный чугунного веса кристаллик сквозь тонкую сеть нашей избирательной памяти…»