Читать онлайн «На заре царства». Страница 63

И хотя тщеславное заблуждение это и скороспелый вывод поляков лишены были основания, но вообще-то Московское государство действительно было на краю гибели: оплот Москвы — Смоленск после упорной защиты пал: полусожженной, разграбленной столицей владели поляки; Великий Новгород с пригородами Ямой, Копорьем, Ладогой, Тихвином, Руссой, Торжком, Торопцом и Устюгом сдались шведам и призывали царствовать шведского королевича; Псковскую землю разорило войско литовского гетмана Ходкевича, и, наконец, в городе объявился, опять под видом Дмитрия, новый «вор», какой-то проходимец Сидорка (по иным известиям, беглый московский дьякон Матвей), который в декабре был торжественно признан псковичами царем, а в Коломне рос «царевич Иван», которого Марина и забиравший все большую власть Заруцкий собирались посадить на московский престол.

Над Русской землей, охваченной бедами и напастями, измученной раздорами и вконец разоренной, нависли мрачные, зловещие тучи. Народ исстрадался, и страдания его дошли до последнего предела. Жизнь превратилась в гнетущее томление. К тому же после сильного неурожая наступил повсюду голод. «И бысть тогда такое лютое время Божия гнева, — говорит летописец, — что люди не чаяли впредь спасения себе. Чуть не вся земля Русская опустела; и прозвали старики наши это лютое время — лихолетье, потому что тогда была на Русскую землю такая беда, какой не бывало от начала мира. Но Господь услышал молитвы людей своих, возопивших к Нему великим гласом о еже избавится им от лютых скорбей, и послал к ним ангела Своего, да умирить всю землю и соймет тягость со всех людей своих».

Как не раз бывало в тяжких случаях государственной жизни, русский народ и теперь спасла вера и внушенное ею непреложное, нерассуждающее, горячее убеждение в милосердии и помощи Бога. В сущности все грамоты, рассылавшиеся с начала Смутного времени патриархом Гермогеном, а после заточения и мученической смерти его от голода в тяжкой неволе (17 февраля 1612 г.) другим вдохновенным молитвенником и «стояльщиком» за Русь — Троицким архимандритом Дионисием, а также грамоты Прокопия Ляпунова и Авраамия Палицына — все они обращались главным образом к религиозному чувству народа, пробуждали в нем стремление к молитве, к защите православных святынь от осквернения их иноземцами. Огромное значение этих призывных грамот было двоякое: они способствовали и постепенному сбору защитников под Москвой и подготовили народ к мощному всеобщему духовному сдвигу, к единодушию, под влиянием которого вся Русская земля должна была подняться, как один человек, для отражения врага. И когда, под влиянием грамот, религиозное настроение народа поднялось до высшего предела, стали совершаться чудеса, отдельным лицам были видения, слова, которые принимались за проявление воли Бога, отвернувшегося от народа русского за тяжкие грехи, им содеянные, и теперь вновь возвращавшего ему Свое благоволение. Духовный восторг охватил русский народ, и возникла в нем могучая вера, что с помощью Бога враг будет теперь покорен и мирная жизнь снова вернется в страну, истерзанную бедами Смутного времени.

В это время в подмосковных станах появился, неизвестно откуда взявшийся, будто чудесно упавший с неба свиток. «В Нижнем Новгороде, — говорилось в нем, — мужу по имени Григорию было видение в ночи: поднялся верх избы его, в полуночи просиял на него свет чудесный, и в свете том явились два мужа: один сел у груди Григория, другой стал в головах. И тот, который стоял, сказал сидящему: «Господи, что сидишь и не поведаешь ему?» Тогда он сказал: «Если люди по всей Русской земле покаются и станут поститься три дня и три ночи, не только старые и молодые, но и младенцы, тогда Московское государство очистится». Стоящий спросил: «Господи, а если не покаются, что над ними будет?» — «Если не покаются и не станут поститься, то все погибнут и царство разорится». Весть об этом чудесном свитке облетела все Московское государство, и положено было установить пост — в понедельник, вторник и среду ничего не есть и не пить, а в четверг и пятницу питаться сухоедением. Всеобщий пост и молитва окончательно укрепили единодушие народа для предстоящих подвигов. Нужно было только появиться лицу, которое бы повело народ. И как известно, вождем стал простой нижегородский говядарь (мясник или скотопродавец) Козьма Захарыч Минин-Сухорук. Ему также было видение: явился ему во сне святой Сергий и велел разбудить спящих. По зову Минина поднялся Нижний Новгород и вся Русская земля. Славный стольник, князь Дмитрий Михайлович Пожарский, лечившийся в то время в вотчине своей Линдехе (в 120 верстах от Нижнего) от ран, полученных весной 1611 года во время сражения в Москве, встал во главе всенародного воинства. В помощь ему, в качестве сборщика и хранителя казны, был выбран Минин. Долго медлил, однако, князь Пожарский приходом к Москве, не спеша, вдумчиво налаживал поход: собирал войско, деньги, ждал выборных, которые обеспечили бы ему положение полноправного вершителя всех дел «по избранию всех чинов людей Московского государства». Заручившись этим положением, собрав могучее войско и богатую казну, поклонившись гробам, родителей в Спасском Суздальском монастыре, Дмитрий Михайлович к концу лета повел земское ополчение к Москве и 14 августа стал между Троицко-Сергиевской лаврой и подмосковной Клементьевской слободой. Из числа военачальников ранее стоявшего под Москвой войска князь Пожарский застал только князя Трубецкого; Заруцкий с частью казаков раньше его прихода бежал через Коломну (где захватил Марину с «царевичем») в Михайлов. Бежал он потому, что и Трубецкой, и вся подмосковная рать готовы были пристать к Пожарскому, бороться с которым казацкому атаману было не по силам (незадолго до прихода князя Пожарского Заруцкий пытался избавиться от опасного соперника, подослав к нему убийц в Ярославль, но покушение не удалось и заговор был раскрыт). После прихода князь Пожарский принимал от Троицкого архимандрита Дионисия благословение войску и устраивал ратный порядок. Войско его было сильно, и поэтому, когда отряд иноземцев предложил князю Пожарскому за плату свои услуги дня совместной борьбы с поляками, князь с полным основанием мог дать следующий достойный ответ: «Теперь наемные люди не нужны Московскому государству; были польские и литовские люди сильны до тех пор, пока государство было порознь, а теперь московские люди стали вместе. Те, которые были в воровстве, отпали от него; из доходов, которые собираются, дается жалованье ратным людям, а бояре, окольничьи, дворяне и дети боярские служат и бьются за веру и за свое отечество без жалованья».

Первый бой с поляками, в котором приняло участие и войско Трубецкого, произошел 24 августа. Литовский гетман Ходкевич, подходивший с продовольствием для изголодавшегося кремлевского гарнизона, рассчитывал достигнуть Москвы до прихода князя Пожарского, но опоздал и 24 августа потерпел сильное поражение, потерял свои возы, отнятые русскими, и ушел, оставив осажденных на произвол судьбы.

Положение осажденных было отчаянным. Еще летом смоленский воевода Якуб Потоцкий (поставленный королем после взятия Смоленска) послал в Москву племянника своего Николая Струся с тремя тысячами жолнеров, предназначавшихся для замены измученного кремлевского гарнизона. Струсь потребовал, чтобы Гонсевский сдал ему начальство над городом. Требование было оскорбительным: Гонсевский стойко выдержал всю непомерную тяжесть осады, а теперь желавший выслужиться Струсь собирался к концу ее отнять у него лавры победителя. Но сильно сомневаясь, что они действительно украсят польское оружие, Гонсевский охотно передал ему начальство и ушел со значительной частью войска на родину. За ним вскоре ушли и четыре тысячи сапежинцев, получивших отказ в получении жалованья. Таким образом, кремлевский гарнизон значительно уменьшился. Правда, он пополнился свежими силами, но продовольствия для гарнизона не было. Отчаяние овладело поляками после поражения Ходкевича, который вез обильные припасы. Теперь им грозила неминуемая голодная смерть, потому что запасы окончательно истощились. Конское мясо и хлебы, испеченные из лебеды, составляли роскошь, доступную избранным. По словам современника-очевидца, осажденные ели собак, кошек, мышей, грызли разваренную кожу с обуви, с подпруг, поясов, с пергаментных переплетов книг, но и этой «пищи» не хватало.

И, несмотря на все испытанные ужасы, поляки, когда князь Пожарский прислал им 15 сентября письмо с предложением сдаться, послали ему заносчивый ответ. Пожарский, не запугивая их, приводил разумные доводы бессмысленности дальнейшего сопротивления, говорил, что помощи ждать неоткуда, так как Ходкевич ушел и не вернется, королю скоро самому туго придется от турок, буяны сапежинцы заняты бесчинствами в самой Польше. «Присылайте к нам, не мешкайте, — писал князь Пожарский, — сохраните свои головы, а я вас беру на свою душу: кто из вас захочет в свою землю идти, тех отпустим без всякой задержки, а которые сами захотят Московскому государству служить, тех пожалуем по достоинству. А кому из ваших людей не на чем будет ехать или идти не в силах от голода, то, как вы из города выйдете, прикажу навстречу таким выслать подводы». На эти доброжелательные строки поляки ответили бранью, называли московский народ «самым подлейшим на свете, по храбрости подобным ослам или суркам»; самого князя Пожарского честили архимятежником. «И не только со своими негодяями и шишами, — заключали письмо поляки, — что у тебя теперь, но если бы к тебе пристало гораздо больше бунтовщиков таких, как ты, то и тогда не одолеешь ты нас при помощи Божией». Но скоро сами поляки узнали цену своему хвастовству: 22 октября Трубецкой пошел на приступ Москвы; голодные поляки не в силах были защищаться и ушли в Кремль. Войско Трубецкого без сопротивления заняло Китай-город. Войдя в него, русские прежде всего увидали чаны, наполненные человеческим мясом. В тот же день ввиду тесноты в Кремле поляки приказали боярам выпустить жен и детей. 24 октября открылись Троицкие ворота, и во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским вышли бояре, в том числе юный Михаил Федорович Романов с матерью, старицей Марфой и дядей Иваном Никитичем, дворяне, купцы. 25 октября отворились все кремлевские ворота, и 26-го поляки сдались окончательно. В ознаменование освобождения Москвы состоялось многолюдное религиозное торжество: от мест стоянок войска князя Пожарского и князя Трубецкого потянулся крестный ход к Лобному месту на Красной площади в Китай-городе, где духовенство во главе с троицким архимандритом Дионисием отслужило в присутствии отрядов ополченцев и казаков первый благодарственный молебен, для совершения которого была принесена икона Владимирской Божьей Матери. При виде святыни, считавшейся погибшей и изрубленной поляками, народ, рыдая, упал на колени. Затем крестный ход направился в Успенский собор, и там была совершена торжественная литургия. Пленных поляков распределили партиями под начало князя Пожарского и Трубецкого. Первые были разосланы по городам; вторые почти поголовно погибли от руки беспощадных казаков. Воевода Струсь был временно заточен в Чудов монастырь.