Читать онлайн «Проигравший.Тиберий». Страница 93

Все же люди не обманывались насчет истинного отношения Тиберия к Германику. Если император не очень-то баловал отцовской любовью родного сына, Друза Младшего, то можно было себе представить, какие чувства он испытывает к сыну приемному, к тому же превосходящему его самого во всем — в славе, в душевных качествах, в умении завоевывать народную любовь. А многие еще и догадывались, что Тиберий считает Германика куда более коварным и изощренным политиком, чем он сам.

Да, все это была правда. Но никто не мог знать, что Тиберий действительно вместе с подозрениями и злостью ощущает некоторую неловкость в присутствии Германика, и не только потому, что Германик был похож на отца — того Друза, каким его запомнил Тиберий. Неловкость рождалась от понимания. Тиберий понимал, что как человек Германик лучше его во всем и, если говорить честно — он куда более достойный император для Рима. И испытывал неотвязное, самого его раздражающее желание понравиться Германику.

Он стал вдруг показывать в сенате примеры удивительной скромности. Когда его называли «государь», он Просил не обижать его таким почтительным обращением. «Я государь для рабов, император для солдат, принцепс для всех остальных», — говорил он. В обращении с сенаторами он стал необычайно вежлив. Даже на язвительные реплики и высказывания по его адресу таких злых на язык людей, как Гатерий или Галл, он начинал свои ответы с таких слов: «Прости, прошу тебя, если я, как сенатор, выскажусь против тебя слишком резко…» — и далее уже говорил по существу. Запретил рассматривать дела об оскорблении его личности: «Если кто неладно обо мне отзовется, я постараюсь разъяснить ему все мои слова и дела; если же он будет упорствовать — я отвечу ему взаимной неприязнью, и только». Он постоянно рассыпался в любезностях перед сенатом: «Я не раз говорил и повторяю, отцы сенаторы, что добрый и благодетельный правитель, обязанный вам столь обширной и полной властью, должен быть всегда слугою сенату, порой — всему народу, а подчас — и отдельным гражданам! Мне не стыдно так говорить, потому что в вашем лице я имел и имею господ и добрых, и справедливых, и милостивых».

Тиберий — не как император, а как товарищ Германика по консульству — вернул должностным лицам и сенату их прежние полномочия и власть. Магистраты получили право вновь поступать по своему усмотрению: преторы могли судить, трибуны и эдилы — наблюдать за порядком и благоустройством города, строительством, а также организацией развлечений, квесторы — следить за рыночными ценами, расходами и доходами, сбором налогов — и все это без оглядки на высшую власть и преторианскую полицию. Любое свое решение пусть самое незначительное — Тиберий пропускал через одобрение или неодобрение сената: он просил разрешения на починку зданий, набор или роспуск воинов, размещение легионов и вспомогательных войск, о продлении военачальства и поручения срочных походов. Он советовался даже о том, как и что отвечать иноземным царям на их послания. И если постановления сената расходились с его желаниями, он не жаловался.

Постепенно войдя во вкус, Тиберий обнаруживал у себя все новые добродетели. Он вдруг загорелся гневом ко всяким безобразиям, творимым наместниками в провинциях, да и в самом Риме, — к вымогательствам, взяткам и тому подобному. Чиновника, замеченного в таких преступлениях, он принуждал к отчету перед сенатом. Тиберия также стало беспокоить разрушение некоторых традиционных устоев римской жизни, например, умеренности в потребностях каждого гражданина, чистоты брачных отношений и так далее. Он возобновил публичные процессы над неверными женами. Одного римского всадника, который когда-то дал клятву не разводиться с супругой, но потом застал ее в прелюбодеянии с зятем, Тиберий освободил от этой клятвы. Находились развратницы, которые сами отрекались от прав и достоинств матрон и объявляли себя проститутками, чтобы уйти от суда (ибо по старому закону женщина, признавшаяся в своем разврате, этим как бы сама себя наказывала); были и распутные юноши из высших сословий, которым было запрещено выступать на сцене и на арене и которые, чтобы получить такое право, добровольно подвергались позорному приговору в разврате или мужеложстве. И тех и других Тиберий осудил на изгнание. Он предложил сенату установить закон против чрезмерной роскоши, узнав, сколько стоят коринфские вазы и что один богач за три такие вазы уплатил тридцать тысяч сестерциев. Подавая согражданам пример скромности и воздержанности, Тиберий устраивал званые обеды, где на стол ставились и вчерашние кушанья, и уже початые — ведь не выбрасывать же их только потому, что их не смогли съесть с первой попытки! Наполовину съеденный кабан по вкусу ничем не отличается от целого, утверждал Тиберий.

Он принялся и за сенаторов, которые по привычке пользовались разными небольшими хитростями, чтобы сократить свои расходы. Одного сенатора он лишил полосы на тоге, когда узнал, что тот перед июльскими календами уехал к себе в поместье, чтобы, возвратившись после календ, дешевле нанять дом в Риме: это был определенный законом срок пересмотра контрактов. Другого сенатора Тиберий лишил квестуры за то, что тот женился накануне жеребьевки по распределению ведомств, а на следующий день — развелся. Хитрый сенатор учел, что женатому положены льготы. Но он просчитался!

Забота об общественной нравственности побудила Тиберия обрушить свой гнев на многочисленные культы иноземных богов, распространенные по всей Италии, — в особенности египетские и иудейские. Он добился запрещения священных обрядов под страхом рабства. От наказания освобождались только те, кто добровольно отрекался от своей веры, сжигал книги, утварь и одежды, необходимые для отправления культа. От иудеев Тиберий вообще очистил Рим: молодежь под видом военной службы разослал по отдаленным провинциям с плохим климатом, а остальных их соплеменников выгнал просто так, и все, кто ослушался, стали рабами без права выкупа, навечно.

Он повсюду расположил военные посты, чтобы защитить граждан от воров и разбойников, а государство — от незаконных волнений. Он ограничил расходы на гладиаторские бои и театральные представления, потому что они опустошали казну и почти всегда сопровождались беспорядками на трибунах. Он запретил, наконец, продавать в харчевнях и кабаках еду, приготовленную горячим способом, — потому что основой питания римского гражданина должна была быть домашняя кухня.

Год, проведенный в совместном консульстве с Германиком, был до предела заполнен делами и заботами. Но когда пришла пора подыскивать приемному сыну другую должность и занятие, Тиберий словно опомнился. Их уговор с Ливией оставался в силе, и для выполнения этого уговора как раз настал подходящий момент. Общественное мнение успокоилось: они с Германиком выглядели как справедливый отец и преданный сын.

Германик, конечно, надеялся, что ему будет разрешено вернуться в армию, на Рейн, к своим легионам. Незавершенная война, невозвращенный полковой орел, несовершенные подвиги — все это дожидалось его в Германии с нетерпением. Он обратился с просьбой к Тиберию, уверенный, что император будет доволен его полководческим рвением, но ошибся. Тиберий ответил на просьбу Германика отказом,

Отказ не мог вызвать никакого подозрения: Тиберий предложил Германику должность, гораздо более высокую, чем звание командующего армией. Германик назначался наместником всех восточных провинций — всего Востока, причем наместником с расширенными полномочиями, обладающим, по сути дела, императорской властью. Сенат единогласно проголосовал за это назначение, и Германику ничего не оставалось, как согласиться; он был солдат и привык подчиняться приказам свыше.

Губернатором Сирии до этого времени был Кретик Силан, находящийся с Германиком в свойстве — дочь Силана была помолвлена со старшим сыном Германика Нероном. Нерон скоро должен был достигнуть совершеннолетия, а значит, свадьба была на носу, поэтому дружеские отношения Силана и Германика становились все крепче. Казалось бы, Силан мог стать новому наместнику неплохим помощником и опорой в делах, но Тиберий рассудил иначе. Он снял Силана с поста и отправил в Сирию на его место Гнея Пизона, племянника того Гнея Пизона, что был сирийским проконсулом при Августе. Этот Пизон был кандидатурой, которую специально подыскала Ливия.

Он был надменным и своевольным человеком, превыше всего ставящим свою гордыню. Под стать Пизону была и его жена, Планцина, одна из особо приближенных к Ливии женщин. Именно Планцине, а не Пизону Ливия доверительно сообщила, что для блага государства неплохо бы обуздать честолюбие Германика и его желание властвовать и наводить

свои порядки. Планцина намек поняла и передала мужу, что главной и важнейшей задачей его губернаторства должно стать противодействие Германику (которого Пизон, завидуя его военной славе и считая себя более высокого происхождения, чем Германик, да и Тиберий, очень не любил). И чем сильнее и жестче будет противодействие, сказала Планцина, тем больше будет благодарность императора и его августейшей матери. Планцина также рассказала мужу, что Ливия поручила ей внимательнее наблюдать и за Агриппиной, чтобы вовремя заметить, когда эта новоявленная героиня начнет настраивать тамошнюю армию и должностных лиц против Тиберия и, конечно, самой Ливии. Пизон был человеком достаточно испорченным и циничным, чтобы сразу понять: самым лучшим результатом его тайной миссии станет смерть Германика и Агриппины. Что ж, он с удовольствием постарается это обеспечить. Его до бешенства доводит одна только мысль, что как губернатор Сирии он вынужден будет подчиняться этому наглому мальчишке Германику и его знаменитой жене, наверняка скрытой шлюхе, как и все эти матроны, выставляющие напоказ свое благонравие.