Читать онлайн «Отступник - драма Федора Раскольникова». Страница 71

В эту минуту из приемной вышел Яковлев.

- Извините, - хмуро проговорил Яковлев и, ничего не объясняя, пошел прочь.

- Постойте! Что это значит? - остановил его Раскольников.

- Мне нужно было проверить сигнализацию. Чтобы не беспокоить вас, открыл своим ключом, - коротко ответил Яковлев и удалился.

Вот как, у него, оказывается, свой ключ.

Раскольников вошел в приемную, огляделся. Дверь кабинета была заперта. Открыл ее. Войдя, оглядел кабинет. В кабинете, как и в приемной, как будто ничего не изменилось.

Не сразу смог сесть за стол. Бросив на стол пакет с почтой, принялся ходить по комнате.

Последнее время сексоты совсем распоясались. На февральско-мартовском Пленуме Сталин заявил об обострении классовой борьбы в стране, о том, что враги повсюду, и даже партбилет не может быть гарантией благонамеренности человека. Как бы в доказательство этого на пленуме было объявлено об аресте Бухарина, обвинявшегося в шпионаже и терроризме. Для секретных сотрудников НКВД в полпредстве это стало указанием еще больше усилить бдительность. Как бы извлекая урок из истории Сухорукова и Казакова, Яковлев и Павлов сменили весь обслуживающий персонал полпредства. Прежде в горничные и кухарки нанимали местных женщин, из семей болгарских коммунистов, теперь эту работу выполняли жены рядовых сотрудников. Закрыли парадный вход, стали опрашивать посетителей, желавших видеть полпреда, о чем они намерены беседовать с ним, решали, кого пропустить, кого нет. Раскольников протестовал, требовал прекратить эти опросы, из-за них возникали нелепые осложнения в делах, Яковлев какое-то время пропускал всех, потом снова запирал вход.

А за окном - благодать, синее небо, жаркое солнце, оглушительный треск воробьиной стаи, облепившей молодой тополь под окном. Дурманом свежескошенной травы тянуло со стороны царского сада.

Пакет на столе притягивал к себе. В пакете опять могло быть требование выехать в Москву для переговоров о новом назначении. После того как в переписке с Крестинским отказался сменить Софию на Афины, письмо с таким требованием получил от Литвинова. То есть пришла бумага за подписью Литвинова, составленная кем-то из его помощников, но не Крестинским, Крестинский к тому времени куда-то запропастился. Ответил тогда Литвинову, что выехать не может, так как не на кого оставить дела, вынужден ждать, когда из Москвы пришлют замену отозванному первому секретарю. С тех пор прошло почти два месяца, ответа от Литвинова пока не получил. Ждал с каждой диппочтой. Сам он, конечно, в своих посланиях в наркомат о том не напоминал. Но едва ли молчание Литвинова было связано с тем, что там, в Москве, оставили мысль вытащить его из Болгарии.

Вскрыл пакет. Обычные бумаги. Справки. О переводе - ни слова. И слава богу. Еще какое-то время можно пожить спокойно.

Между бумагами обнаружил список книг, подлежащих изъятию из книгохранилищ. Обычный список, рассылавшийся библиотекам, периодически пополняемый. Против фамилий иных авторов стояла помета: "Уничтожить все книги, брошюры и портреты".

В предыдущем списке были имена Зиновьева, Каменева. В этом списке к ним прибавились имена Пятакова, Сокольникова, Галины Серебряковой, Радека. Имена жертв последнего процесса. Но после Радека, к удивлению своему, прочел собственную фамилию: Раскольников.

Не поверил глазам. Подумал: может быть, это какой-то другой список? Перевернул страницы в обратную сторону- нет, список книг, подлежащих изъятию. Правда, против фамилии "Раскольников" не стояло пометы насчет "всех" книг, речь шла лишь об одной его книге, книге воспоминаний "Кронштадт и Питер в 1917 году", изданной двенадцать лет тому назад. Но что из того?

Обдало жаром. Взволнованный, выскочил из-за стола. Пробежался по кабинету.

Вот тебе на. Не мытьем, так катаньем, как говаривал Троцкий.

Как это следовало понимать? В Москве его уже поставили на одну доску с "врагами народа"? Изымали его книгу, как книгу "врага народа"? Или карательная мера касалась лишь его книги, цензура усмотрела в ней что-то идеологически невыверенное, к личности автора власти пока не имели претензий? Пока! Слабое утешение.

Но что могло не устроить цензуру?

Снова сел к столу. Уперся взглядом в свою фамилию, в название книги "Кронштадт и Питер".

Эта книга - мемуары, как всякие мемуары, не претендующая на полную объективность в изложении событий, все там описанное - события, очевидцем которых он был. Может быть, какие-то выводы, какие он делал, когда писал книгу, акценты не совпадали с принятыми ныне представлениями о тех событиях? Но разве это повод - осудить книгу на уничтожение?..

Вошла Муза, одетая и причесанная, в длинном, свободном, в бесчисленных оборках, светлом сарафане. В этом на ряде она выходила гулять. Позвала выпить чаю, предложила после чая прокатиться к царскому дворцу во Вране, ездили туда иногда среди недели подышать полевым воздухом.

- Хорошо, я сейчас приду, - сказал он. - Только разберусь с почтой.

Муза ушла, он достал из шкафа свою книгу и стал ее листать. Сразу попалось на глаза имя Троцкого. Вот! Ну конечно. Вот - главный криминал, причина, почему книгу осудили на смерть: в ней упоминалось имя Троцкого. Не просто упоминалось. Троцкому было уделено немало места, о нем рассказывалось уважительно, как об одном из вождей большевиков, руководителей Октябрьской революции.

Конечно, теперь такая книга была невозможна. История Октября перекраивалась, переписывалась на глазах - судебными процессами над большевиками, партийными постановлениями, печатью. Принижалась роль старой гвардии, соратников Ленина, на первый план выходили два имени - Ленина и Сталина. Само понятие "партия Ленина" уничтожалось, заменялось понятием "партия Ленина-Сталина". Троцкому в этой истории отводилась роль злобного врага революции.

Между тем в книге имя Троцкого было переплетено с именем Ленина. Раскольников писал о том, что в 17-м году между Троцким и Лениным не существовало разногласий. С самого начала работы в России по возвращении из эмиграции и тот и другой делали ставку на вооруженное восстание. В книге подробно и с симпатией рассказывалось о роли Троцкого в истории с "Кронштадтской республикой", когда Троцкому удалось разрешить конфликт между кронштадтцами и Временным правительством, о его роли в июльских событиях.

А Сталин? О нем в книге почти ничего не было. Его имя всплывало два-три раза в ряду с другими второстепенными деятелями партии. О нем нечего было сказать Раскольникову. Революцию делали другие люди, Сталин никак себя не проявил.

Книга была крамольной, это было очевидно. Крамольной, несмотря на то что уже представляла собой переработанный вариант более раннего текста, переработанный вариант, в котором линия Троцкого была намеренно и существенно притушена…

- В чем дело, Федор? - открыла дверь встревоженная Муза. - Полчаса прошло. Чай остыл.

- Иду.

Вернулся к столу, сложил разбросанные бумаги в папку, сунул в ящик стола, запер.

- Иду.

Царский дворец во Вране пустовал, к нему вела широкая, обсаженная тополями, тенистая дорога, здесь можно было, гуляя, спокойно говорить обо всем, не опасаясь чужих ушей. Оставив шофера с машиной у въезда, пошли в сторону дворца. Было тихо, нежарко, с близких полей доносился сладкий дух подсыхавшего в валках свежего сена.

Утреннее потрясение оставило в душе гнетущее чувство безнадежной утраты. Как тоска по дорогому покойнику. Больше у него не было его книги. Бесполезно было бы протестовать, жаловаться, куда-то писать, что-то кому-то доказывать. Куда писать, кому доказывать? Список составляли люди, которых он хорошо знал, это были его же бывшие подчиненные по Главискусству. Может быть, если бы он и теперь оставался его начальником, он бы сам вписал свою книгу в проскрипционный список. Вынужден был бы вписать. И хорошо еще, что в список попала только эта книга.

Если бы Москва имела что-то против него, запрещены были бы и другие его книги, в том числе его вторая книга воспоминаний о революции и гражданской войне - "Рассказы мичмана Ильина". Не посмотрели бы на то, что там вовсе ничего не было о Троцком и, напротив, представлен был и выведен в выгодном свете Сталин.

Вторую книгу писал спустя несколько лет после первой, когда в стране уже покончили с оппозициями, и Троцкого изгнали из страны, и невозможно было напечатать ни строчки о революции и гражданской войне, не упомянув имени Сталина. Чтобы издать книгу, вынужден был вставить в нее эпизод со Сталиным, - в главе, посвященной истории потопления Черноморского флота. В книге Сталин действовал эффективно, в согласии с распоряжениями Ленина, помогая осуществлению проекта. На самом деле было иначе…

Муза заговорила:

- Скажи, как ему все так легко удалось?

- Сталину?

- Да. Уничтожил всех своих соперников. Выходит, он умнее всех?

- Не сказал бы, - ответил, усмехнувшись. - Троцкий его называет выдающейся посредственностью. Ничего демонического в нем нет. Обыкновенный человек. Ты же его видела, говорила с ним. Канцелярист с лицом чистильщика сапог.