Читать онлайн «Полтавское сражение. И грянул бой». Страница 63

— Наш народ верит всему, во что ему хочется верить, — осторожно ответил Орлик.

Мазепа горестно вздохнул.

— Воистину сказано, что ежели Господь хочет кого-то наказать, он прежде всего лишает его разума. Разве не ясно, что гетман при всем желании не может дать или не дать воли хотя бы потому, что законы на Гетманщине устанавливает царь, а не он. А с какой стати царю давать посполитым волю, если Москва сразу после присоединения к себе украинских земель начала устанавливать на них свои порядки, перво-наперво отбирая права у посполитых и закабаляя их, как собственных мужиков?.. Ну да ладно, свою голову вместо чужой не пришьешь, поэтому пусть дурни верят любой глупости — на то они и дурни. Лучше скажи, как обстоят дела у короля с захватом провиантских складов в Стародубе и Новгород-Северском. Надеюсь, случай с Батуриным научил его не терять напрасно время?

— Увы, русские постоянно опережают шведов. Вслед за авангардом бригадира фон Клейста к Стародубу подошли главные силы генерал-майора Инфлянда, которые вместе с казаками и горожанами отбили повторные штурмы города возвратившегося к нему с подкреплениями генерала Лагеркрона. То же произошло и у Новгорода-Северского: русские усилили его гарнизон, а Черниговский полк Полуботка готов к нанесению ударов по шведам, вздумай они начать осаду города. Боюсь, что борьба за склады на Гетманщине уже завершена, причем не в пользу короля Карла, — со скорбным выражением лица подвел итог сказанному Орлик.

На языке у Мазепы вертелся вопрос, не появился ли в лагере кто-либо из новых перебежчиков-старшин или не прибыла хотя бы группа казаков, однако он сдержался и не задал его. Зачем? Случись такое, Орлик доложил бы о таком событии в первую очередь, поскольку это было бы лучшим подарком для них обоих.

Молчание Генерального писаря означало, что его обычный вечерний доклад окончен, и он ждет распоряжений на следующий день. Но что мог приказать ему гетман, который сам не знал, чем заняться, отчетливо понимая, что с каждым днем все больше утрачивает возможность влиять на ход событий на Гетманщине? Кивком головы отпустив Орлика, Мазепа встал, начал медленно прохаживаться по комнатушке.

Если он сегодня не в состоянии действовать с пользой для себя, оказавшись практически не у дел, значит, должен думать, как изменить ситуацию, чтобы стать активным участником если не теперешних, то завтрашних событий на Украине, а не их пассивным наблюдателем, как сейчас. Это возможно лишь в случае, если в его руках окажется нечто, что заставит короля Карла считаться с ним. До недавнего времени он нужен был королю как хозяин огромных складов, обширного арсенала и предводитель многочисленного, закаленного в боях войска. Именно в одном из этих качеств он нужен шведам и теперь, поскольку какой-либо другой пользы им от него быть не может и не нужно.

Как правильно сказал Орлик, созданные гетманом склады уничтожены или оказались в руках у русских, новые собрать ему не под силу, а свое ежедневное скудное пропитание шведы научились добывать самостоятельно с помощью штыка или шпаги. Поэтому спасителем королевской армии от угрожающего ей зимой полуголодного существования он быть не может. Лишен он возможности оказать помощь Карлу и в пополнении его войск своими казаками. Часть полков — Киевский с Белоцерковским в Польше и Переяславский с Нежинским под Смоленском — ушли из-под его влияния, другие — Полтавский, Стародубский, Черниговский — остались верными царю. Остальные вместе с русскими войсками сражаются в Прибалтике либо на границе Белоруссии с Украиной и изрубят на куски всякого, кто заикнется стать им союзниками недруга-шведа и поднять оружие на боевых товарищей-русских.

Но, может, он сделал ошибку, не обратившись, как Скоропадский, к населению Гетманщины с манифестом или воззванием поддержать его в войне с Россией, такой же поработительницей Украины и притеснительницей ее народа, как Речь Посполитая и Турция? Такая мысль не раз приходила ему в голову, и всегда он отгонял ее, считая вздорной. И вовсе не потому, что народ не любил Мазепу и не поверил бы любым его благим обещаниям. Дело заключалось не столько в отношении народа к Мазепе, сколько в отношении Мазепы к народу, то есть тем, кто именовался посполитыми, мещанами, ремесленниками, купцами и еще кем угодно, но только не казаками. Он никогда не мог понять, что могло связывать казачество, доблестное рыцарство, красу и славу Украины, защитника ее вековых устоев и православия, с остальным населением, лишенным понятия чести, воинского долга, погрязшим в мелкой житейской суете? А если между ними нет ничего общего, что может заставить их встать в единый боевой строй, проливать вместе кровь и умирать на поле боя?

Только одно — желание использовать чужую поддержку в борьбе за достижение собственных целей. Казачество привлекало посполитых в свои походы, стремясь общими усилиями предотвратить угрозу проникновения на Украину католичества и униатства и защищая свои казачьи права, посполитые поддерживали казачество, надеясь с его помощью изгнать ненавистных панов-ляхов, а еще лучше — уничтожить их до единого. Разные были конечные цели участников этих временных союзов, никогда не завершались они счастливым концом для обеих сторон. Если совместная борьба увенчивалась успехом, казаки, удовлетворив свои требования, тут же забывали о союзниках, если борьба грозила закончиться поражением, посполитые выдавали противнику своих предводителей-казаков, покупая за счет их голов себе жизнь.

Да и как могло быть иначе, если казачество с самого начала появления на своих землях переселенцев из Речи Посполитой относилось к ним враждебно. Себя они считали исконными жителями Поднепровья и прилегающих к нему территорий со времен князей Кия, Аскольда, Дира, потомками древних русичей, сохранивших свою независимость в низовьях Днепра и Дона, местах обитания берладников, бродников, являвшихся по сути первыми на Руси казаками, от всех своих врагов: татарской Орды, полутатарской Московской Руси, Польши, Литвы. Поэтому им были чужды разноплеменные переселенцы из Польши, Литвы, Волыни, Подолии, Прикарпатья, забывшие о своих родовых корнях и покорно превращающиеся в обезличенных «украинцев», то есть жителей восточной окраины Речи Посполитой [43].

А когда в начале тридцатых годов семнадцатого столетия началось массовое заселение пришельцами поселений, спланированных на казачьих землях французским инженером Бопланом, и к 1638 году была заселена тысяча из них, возмущенное казачество взялось за оружие, чтобы изгнать незваных гостей и их хозяев, польских и литовских магнатов-католиков.

Первой, как обычно, поднялась Запорожская Сечь, отряды сечевиков были поддержаны казачеством Канева, Стеблиева, Корсуня, в том числе и реестровым. Десятитысячное казачье войско во главе с Павлюком и Скиданом начало войну с польскими войсками, но, потерпев неудачи под Кумейками и Мошнами, отступило на Сечь. На следующий, 1638 год, против переселенцев выступило и казачество левого берега Днепра под началом атаманов Острянина и Гуни, но и оно не добилось успеха. Итогом казачьего движения явилось то, что сотни новых поселений стали возводиться еще быстрей и под усиленной охраной войск коронного гетмана Конеппольского.

О пропасти между казачеством и посполитыми-украинцами прекрасно знали правители Речи Посполитой и умело этим пользовались. Будучи безжалостными к казакам и карая их за участие в восстаниях смертью, они были снисходительны к посполитым, ограничиваясь в качестве наказания обычной поркой и вновь возвращая их к прежнему хозяину. Посполитые в их глазах были «только рабочее быдло, которое уничтожать нерационально, а, покорив и наказав, лучше снова запрячь в ярмо». Посполитые знали об этом и вели себя в боях совершенно иначе, чем казаки. Например, во время отступления казацко-крестьянского войска после поражения под Берестечком казаки сражались до последнего, а посполитые удирали с поля боя толпами. И хотя именно они отличались в грабежах и бессмысленном уничтожении панских имений и звериной, изощренной жестокостью ко всем полякам, не обращая внимания на их пол и возраст, шляхта беглецов-посполитых не убивала, а король объявил им прощение и даже велел раздавать пищу, чтобы они могли возвратиться к хозяевам.

Но, может, он, родовой казак-шляхтич и гетман, которому не раз приходилось отдавать своим сердюкам приказы о подавлении холопских бунтов на Гетманщине, смотрит на посполитых свысока и клевещет на них? В таком случае необходимо обратиться к мнению других людей, чьи суждения не подвержены влиянию личных чувств и будут намного объективнее...

Мазепа остановился у огромного кованого сундука в углу комнатушки, отбросил крышку. Нагнулся над аккуратно уложенными в нем доверху книгами, отыскал и вытащил две из них. Грустно усмехнувшись, начала перелистывать одну. Ах, какая чудесная библиотека была у него в Батурине! Лучшая на всей Украине и одна из богатейших в Речи Посполитой! Нет ее больше — сожгла пьяная русская солдатня после взятия гетманского дворца. Зачем? Ладно, он, участник многих сражений и штурмов чужих крепостей, может понять воина-победителя, разграбившего дворец, опустошившего винные подвалы, изнасиловавшего всю, независимо от возраста, женскую прислугу и затем утопившего ее в дворцовых прудах, но зачем жечь книги? Наивный вопрос! Наверное, для того, для чего те же солдаты срубили и спилили до единого дерева прекрасный парк вокруг гетманского дворца, разрушили или сожгли в нем беседки и павильоны.