Читать онлайн «Падение Царьграда. Последние дни Иерусалима». Страница 40

Сиама вскочил, взял его за руку и повел к дому Уеля. Последний выбежал к нему навстречу и, бросившись на грудь князя Индии, воскликнул:

— Ее нет, она пропала!

— Кто?

— Лаель, наша дочь, наша Гуль-Бахар.

Князь Индии побледнел и, едва сдерживая свое волнение, спросил:

— Где она?

— О, друг мой и моего отца, ты человек могущественный и любишь ее, помоги мне в моем беспомощном положении. Сегодня вечером она отправилась в паланкине на прогулку к Буколеонской стене и с тех пор не возвращалась. Я побежал в твой дом, думая, не там ли она, но ее не оказалось. Я тогда взял Сиаму, и мы вместе отправились на поиски. Ее видели на Влахернской стене, в саду и в ипподроме, а затем ее след исчезает. Я поднял на ноги всех своих друзей на рынке, и теперь целая сотня людей разыскивает ее всюду.

— Она отправилась из дому в паланкине?

— Да.

— Кто нес его?

— Люди, уже давно служившие у нас.

— Где они?

— Их не нашли.

Князь Индии пристально посмотрел на Уеля. Глаза его метали молнии. Он ясно понимал; что Лаель исчезла не добровольно, а кто-нибудь ее похитил. Если целью этого похищения был богатый выкуп, то через день или два похититель вступит в переговоры, а если нет… Старик не мог даже мысленно окончить этой фразы. Чистая сталь при крайнем напряжении лопается без всякого предупреждения; так случилось и с этим крепким, мощным стариком. Он всплеснул руками, зашатался и упал бы на пол, если бы его не поддержал Сиама.

Академия Эпикура не была фантазией Демедия. Она существовала так же, как многочисленные братства в Константинополе, и даже была примечательнее многих из них.

Сначала одно название академии Эпикура возбуждало смех, а мудрые головы пессимистически улыбались, когда при них говорили об этом обществе, олицетворявшем, по их мнению, философское нечестие. С еще большим презрением начали относиться к этой академии, когда ее члены назвали место своих собраний храмом. Это уже было чистое язычество.

Наконец, общее внимание было возбуждено объявлением о празднике цветов в академии и о первом публичном шествии академиков из храма в ипподром.

Этот праздник происходил на третий день после отплытия князя Индии к острову Плати, так что в то самое время, когда этот почтенный чужестранец спокойно спал на своей галере, утомленный посещением уединенного острова, византийские философы торжественно проходили перед громадной толпой, в процессии принимали участие до трех тысяч человек, и все они с головы до ног были усыпаны цветами.

Действительно, зрелище было достойно интереса, хотя вызывало улыбки. Между частями, на которые была разбита колонна, шли отдельно юноши в одеждах со значками, принадлежавшими жрецам мифологических времен. Кроме того, девиз академии «Терпение, мужество, рассудок» слишком часто выставлялся, чтобы не обратить на себя внимания. Эти слова не только были написаны золотыми буквами на знаменах, но и находили себе выражение в прекрасно исполненных картинах.

Колонна три раза обошла вокруг ипподрома, и это заняло столько времени, что все присутствующие могли вполне изучить выражения лиц юных академиков, и это изучение привело только к тому, что здравомыслящие люди, качая головами, говорили друг другу: «Если так долго продлится, то что станет с империей? Неужели недостаточно теперешнего упадка? Страшно подумать, до чего доведут нашу бедную родину эти безбородые юноши!»

Когда кончился первый обход ипподрома и процессия выстроилась перед трехголовой бронзовой змеей, бывшей одним из чудес ипподрома, то те из участников шествия, которые несли треножники, поставили их на землю, из треножников поднялись облака фимиама, полускрывшие змею, как бывало в славные дельфийские дни.

Этот эпизод празднества возбудил негодование всех набожных греков, и сотни почтенных горожан поднялись со своих мест и ушли. Это, однако, не мешало шествию продолжаться, и при третьем круге треножники были подняты, и несшие их заняли свои места в процессии.

Сергий видел веселое зрелище с галереи от первого появления процессии из портика голубых до исчезновения ее через портик зеленых. Он смотрел с особым любопытством на все, происходившее перед ним, так как, с одной стороны, его приглашали вступить в члены академии и для него сохраняли место в ней, а с другой — он знал нечестивые цели этого учреждения и, часто думая о нем после разговора с Демедием, пришел к тому убеждению, что если государство и церковь не принимали ничего против такого грешного дела, то, конечно, Бог не оставит его без законной кары.

В этот день Сергий пришел в ипподром, чтобы убедиться не только в том, какую силу имела академия, но и какое положение занимал в ней Демедий. Он так глубоко уважал игумена, который горько оплакивал своего блудного племянника, что решил сам вернуть юношу на путь истины.

Наконец, он не мог не удивляться Демедию, его смелости, удальству и ловкости. Кто мог бы, кроме него, так искусно разыграть роль цыгана на празднике у княжны Ирины? Кто мог бы, кроме него, так быстро превратиться из укротителя медведя в победителя-гребца на гонках?

Сергий при этом боялся его. Если Демедий действительно имел дурные намерения насчет Лаели, то никто не мог ему помешать. Сколько раз молодой послушник повторял про себя последние слова той записки, которую он нашел в своей комнате по возвращении с праздника рыбаков: «Может быть, тебе пригодится опахало княжны Индии, а мне оно не нужно, я ношу его в своем сердце». Кроме того, подслушанный им разговор на городской стене как нельзя лучше разъяснял тайное значение этих слов.

Сперва Сергий не мог разглядеть Демедия. Участники процессии были так покрыты цветами, что трудно было отличить одного от другого. При первом обходе он искал Демедия в каждой из отдельных частей процессии, а во втором он не спускал глаз с несших знамена и символы, но при третьем обходе ему повезло.

Во главе процессии шесть или восемь академиков ехали верхом, и почему-то Сергий до сих пор не искал Демедия среди этих выдающихся действующих лиц, хотя молодой грек, очевидно, занимал видное место в академии. Теперь он неожиданно нашел его в группе всадников и едва не вскрикнул от изумления.

Подобно своим товарищам, Демедий был вооружен с головы до ног: на нем были, так же как и на них, щит, лук и стрелы, латы, шлем, а в руке он держал копье, но все это было замаскировано цветами, между которыми по временам мелькала блестящая сталь. Лошадь, на которой он сидел, была украшена, сверх длинной, волочившейся по земле попоны, цветочными гирляндами.

Хотя эти украшения не прибавляли грации ни седоку, ни его коню, но их драгоценность не подлежала сомнению, и толпа — приходила от них в восторг, определяя, сколько садов на берегах Босфора и на Принцевых островах были опустошены для этой цели.

С этой минуты Сергий никого и ничего не видел, кроме Демедия.

После третьего обхода арены всадники выстроились в два ряда у ворот зеленых и пропустили мимо себя всю процессию. Время быстро шло к вечеру, и уже тени ложились на западной стороне ипподрома. Но Сергий по-прежнему не покидал своего места и не спускал глаз с Демедия.

На карнизе, окаймлявшем ворота, появился какой-то человек и начал оттуда спускаться вниз. Эта попытка была сопряжена с опасностью, и потому все глаза были сосредоточены на смельчаке. Демедий взглянул вверх и поспешно подъехал к тому месту арки, где должен был спуститься смельчак, который с ловкостью кошки быстро спустился по колонне и соскочил на землю. Толпа приветствовала его громкими рукоплесканиями. Акробат приблизился к Демедию и что-то сказал ему. Спустя минуту он уже исчез в воротах, а Демедий занял свое место в процессии, но от зоркого взгляда Сергия не скрылось то выражение беспокойства, которое показалось на лице предводителя процессии; очевидно, полученное известие глубоко его взволновало.

Чтобы понять смысл этой встречи, надо перенестись из ипподрома в жилище Уеля.

Ночью, накануне того дня, когда князь Индии отправился на остров Плати, Лаель сидела с ним на крыше его дома. Он был счастлив ее присутствием, и они на этот раз не зажигали лампы, а довольствовались светом луны. Смотря прямо в лицо старику и положив руки на его колени, она с любопытством слушала рассказ его о том, что он хотел осуществить прежде своего отъезда из Константинополя.

— Мне пора ехать домой, — говорил он, не определяя, где именно находился его дом, — и я давно уехал бы отсюда, если бы меня не удерживала моя милая Гуль-Бахар. Я не могу ни расстаться с нею, ни взять ее с собой, так как в этом случае куда же денется ее отец? Когда она была еще ребенком, то мне было бы легче с ней расстаться, но теперь, — прибавил он, — ты настоящий идеал еврейской женщины, и душа твоя одарена огнем иудея. Я счастлив и не могу с тобою расстаться. Я не покину моей милой Гуль-Бахар, а окружу ее такими признаками любви, что она сама никогда не изменит мне и всегда будет любить меня так же, как до сих пор. — Для этой цели я сделаю тебя настоящей княжной. Греки — народ гордый, но они будут преклоняться перед тобой, потому что ты будешь богаче и великолепнее всех. Твой дворец, твой двор и твои драгоценности затмят славу той царицы, которая посещала Соломона. Византийцы думают, что они великие зодчие, и кичатся своей святой Софией, но я им покажу, что из камня индийцы умеют создавать более великолепные, фантастические храмы, напоминающие прихотливые узоры небесных облаков.