Читать онлайн «Вельяминовы. Начало пути. Книга 2». Страница 107

Он дал жене опиума, и, когда она заснула, долго лежал, глядя на увешанную старыми, выцветшими, драгоценными шпалерами стену.

— Папа, — Джон просунул голову в дверь, — завтрак готов. Как мама? — юноша подошел к кровати, и нежно взяв ее за руку, сказал: «Мамочка, я тут. Принести тебе, что-нибудь поесть, немножко?».

— Я потом тебе дам теплого молока с медом, — шепнул Джон, целуя ее в ухо. «Ты отдыхай пока».

На кухне он потер лицо руками и сказал, садясь за стол: «Я ночью повязки поменял, сейчас покормлю маму, и пойдем, прогуляемся, пока она спит, а то уже третий день на улицу не выходим».

Сын разложил по тарелкам поленту и, посыпав ее сыром, сказал: «Вина будешь? Я подогрею, корица есть, мускатный орех тоже».

Джон вдохнул запах пряностей и, посмотрев на мальчика, устало проговорил: «Ты побудь сегодня с мамой, я в церковь схожу, договорюсь».

Джон-младший отвернулся к окну и после долгого, невыносимо долгого молчания, ответил:

«Хорошо, папа».

Они медленно шли по кампо Сан-Поло.

— Вот ты читаешь «Астрофила и Стеллу», — ворчливым голосом сказал Джон, — а твой любимый сэр Филип Сидни вот тут и лежал — разведчик приостановился и показал — где.

«Орсини ударил его шпагой в спину, он едва кровью не истек. Они тогда за миссис Мартой оба ухаживали, вернемся в Лондон, — отец вздохнул, — я тебя с ней познакомлю».

— Подонок, — Джон посмотрел на отца и вдруг спросил: «Слушай, а вам с мамой ведь трудно было потом, когда синьор Маттео меня привез? Ну, привыкать, что у вас опять есть сын».

— Ну, ты, конечно, какое-то время подарком не был, — Джон рассмеялся, — но мы вообще-то, ожидали худшего».

Подросток посмотрел на свинцовое, низкое, набухшее дождем небо, и сказал: «Я ведь его любил. Я же не знал другого отца. Тогда».

— Да мы все понимали, — Джон ненадолго привлек сына к себе и велел: «Плащ запахни, холодно ведь».

— А, правда, что сэр Филип, когда его ранили в Нижних Землях, спас солдата, отдав ему свою флягу с водой? — тихо спросил сын.

— Правда, — разведчик помолчал. «И сказал: «Твоя нужда важнее моей нужды». Сэр Филип ведь совсем молодым погиб, чуть больше тридцати ему было».

— Кстати, а вот тут, — отец показал на стену дома, — лежал Лоренцино Медичи, убийца герцога Алессандро. Ну, не совсем лежал, его прикололи шпагой к двери дома любовницы».

— Не площадь, а сама история, — сын вытащил из кармана крошки и бросил их голубям.

«Синьор Маттео мне рассказывал, что его тоже прикололи шпагой к двери, в Копенгагене».

— Да, — Джон улыбнулся, — ну, синьор Маттео тогда уполз вовремя. А Лоренцино убил я.

Мальчик замер: «Правда?».

— Я тогда был в Италии, делал, — Джон усмехнулся, — разные вещи. В том числе при дворе покойного герцога Козимо Медичи. Ну, в общем, так получилось, что заодно прокатился сюда. Я тогда мальчишкой был совсем, двадцати пяти лет».

— А что ты делал? — внимательно взглянул на него сын.

— Я же сказал, разные вещи, — закатил глаза Джон. «Мы с тобой это обсуждали уже, подожди два года и я начну тебя потихоньку, как это лучше сказать, приобщать к работе. Молод ты пока еще, не надо тебе знать больше, чем требуется».

— Я и так ничего не знаю, — сын засунул руки в карманы и взглянул на отца светло-голубыми, внимательными глазами. «И, заметь, не надоедаю тебе расспросами».

— Я это ценю, — Джон рассмеялся и вдруг осекся: «Ну-ка, погоди! Не может быть!»

Он быстро пошел за кем-то, маленького роста, в черном, потрепанном плаще.

— Ну как всегда, — вздохнул мальчик. «И ведь, потом опять — ничего не скажет».

Джон догнал человека, — с непокрытой, полуседой головой, — и, положив ему руку на плечо, сказал: «Здравствуй, Фагот».

— Господи, постарел как, — подумал Джон, глядя на некрасивое, худое лицо Джордано. «Ему же чуть за сорок, сорок три, да — а выглядит — чуть ли не мой ровесник».

— Здравствуй, — отводя глаза, сказал Бруно, — вот уж не ожидал тебя тут встретить.

— Я по делам, — даже не думая, повинуясь многолетней привычке скрывать правду, ответил Джон. «А ты, какими судьбами?».

— Преподаю очередному молодому оболтусу, — отмахнулся ученый. «На кафедру математики в Падуе меня не взяли, — он чуть улыбнулся, — надо хоть как-то зарабатывать деньги.

— Ты один? — осторожно спросил Джон, оглядывая грязный, в пятнах плащ, и покрасневшие от холода руки Бруно.

— Один, — избегая его взгляда, ответил Джордано.

— Ну так пошли, поедим, я приглашаю, — Джон улыбнулся.

— Я не могу, — Бруно замялся и посмотрел на свинцовую, тихую воду канала. «У меня дела».

Джон помолчал. «Ну, тогда заходи ко мне, как будет время. Я здесь, на кампо Сан-Поло, рядом с церковью, второй этаж, лестница с канала».

— Хорошо, — Бруно быстро пожал ему руку и пошел в сторону Каннареджо.

— Это кто? — спросил неслышно подошедший сзади сын.

— Тот, за кем ты сейчас проследишь, — усмехнулся Джон. «Хотел работать, так начинай.

Постарайся, чтобы он тебя не заметил».

Тонкие губы подростка чуть улыбнулись, и он, скользнув на узкую, тихую набережную, растворился в наползающем с лагуны тумане. Джон услышал бой часов на колокольне, и повернул домой — пора было кормить Веронику.

Обойдя церковь Сан-Феличе, Джордано свернул в грязный проулок. Над каналом было развешано сырое белье, крысы, попискивая, разбегались, заслышав гулкий звук шагов, отдающийся в облупленных стенах домов. «И неба отсюда не видно, — грустно подумал Джордано, нагибая голову, спускаясь в подвал. «Как солнце выглянет, надо будет к лагуне сходить, погулять».

Старуха поднялась и ворчливо сказала: «Опаздываете, синьор, вы и так мне гроши платите, а я вас жду, между прочим. У меня свои внуки есть!».

— Простите, пожалуйста, — Бруно чуть покраснел и отсчитал медные монеты. «Знакомого встретил. Завтра как обычно приходите, тогда».

— Молоко еще осталось, на ужин хватит вам, — сказала старуха, накидывая на голову шаль, — а хлеб она весь доела.

Джордано услышал, как скрипит дверь, и, подойдя к низкой, застеленной рваным бельем кровати, долго смотрел на мирно спящего в ней ребенка. Вздохнув, он зажег свечу, — темнело рано, и, подышав на руки, пристроив бумагу на коленях, стал писать.

Девочка внезапно чуть зевнула, поворочалась немного, и, подняв голову, позвала: «Папа?».

Джордано повернулся к ней, улыбаясь: «Здравствуй, счастье мое!».

Он поднял дочку на руки и подышал в нежное ушко. Констанца тут же засмеялась и приникла к нему: «Еще! Еще!»

— Джордано, — сказала тогда жена, измученно сглотнув, — дай мне доченьку». Он потянулся к старой, выстеленной тряпками колыбели, и достал ребенка. Новорожденная чуть заворочалась, и, посопев, приникла к розовому соску.

— Рыженькая, — плача, сказала Констанца. «Господи, чтобы ты только счастлива была, Господи. — Джордано, — она взяла его руку и положила себе на лоб, — покрытый мертвенным, ледяным потом, — ты найди ей кормилицу хорошую.

— Там, — она кивнула на свой сундучок, — я немного денег отложила, вам на первый год должно хватить. Не бросай нашу девочку, Джордано, прошу тебя».

Он посмотрел на слезы, что текли по ее лицу, и сказал: «Прости меня, любимая».

— Да за что? — вдруг, задыхаясь, прошептала Констанца. «Ты мне десять лет такого счастья подарил, о котором ни одна женщина мечтать не смеет».

Бруно обвел глазами низкий, сырой подвал, рассохшуюся кровать, истрепанные, в дырках простыни и, опустив голову, прижался губами к руке жены.

— Пусть, — попросила Констанца, глядя на заснувшую у груди дочь. «Пусть так полежит.

Обними меня, Джордано».

Он устроился рядом и обнял их обеих. «Скоро уже сыночка нашего встречу», — слабо, еле дыша, сказала Констанца. «Вот, да, любимый, держи меня так. Так хорошо». Она закрыла глаза, темные, длинные ресницы дрогнули, и Джордано, увидев, как бледнеют щеки жены, еще успел поцеловать ее — в уже мертвые губы.

«А Филиппо умер, когда ему три года, было», — горько подумал Бруно, все еще улыбаясь, щекоча маленькую Констанцу.

— Уже читать умел, уже математикой я с ним начал заниматься. Как же он мучился, маленький, дышать не мог, горло все забито было, губки посинели, и все шептал: «Папа, почему больно так?» Констанца тогда тоже слегла, заразилась от него, при смерти была.

Господи, ну хоть эту ты не оставь своей милостью, — посмотрел Бруно на лукавую, будто у лисички, улыбку дочери и, вздохнув, сказал: «Ну, ты же, наверное, есть хочешь, а?».

— Хочу, — серьезно сказала девочка, и попросила: «Дай я сама». Она слезла с рук отца и, деловито подтащив к столу скамью, налила себе молока. «Хлеба нет?» — обернулась она к Бруно, и тот, как всегда, удивился, как хорошо она говорит.

«Филиппо тоже рано начал говорить, еще года ему не было», — подумал Бруно. «И маленькая тоже — к годику бойко болтала».