Читать онлайн «Королева Виктория». Страница 152

Автор Кристофер Хибберт

Это был единственный пример самого настоящего страха членов семьи за жизнь королевы. В марте 4890 г. герцог Йоркский разговаривал с лордом Эшером по поводу «несвоевременности и нецелесообразности поездки королевы в Италию в данный момент». «Ему показалось, что он был прав в своем предположении относительно здоровья королевы. Однако никто из членов ее семьи не смел говорить с ней на эту тему» («Journal and Letters of Reginald, Viscount Esher», 1934, 1258-259).

Королева была оскорблена до глубины души, когда после смерти ее зятя императора Германии Фридриха III в июне 1888 г. в Виндзор прибыл Оскар Уайльд, чтобы написать статью для газеты «Телеграф» о церковной службе, что должна была пройти в церкви Святого Георгия. Королева позволила ему осмотреть церковь, которая, по словам Генри Понсонби, произвела на него «большое впечатление». С тех пор Оскар Уайльд придерживался хорошего мнения о королеве Виктории. А после своего позорного поведения, когда он жил во Франции, он устроил дома вечеринку в честь бриллиантового юбилея королевы, куда пригласил шестнадцать своих школьных приятелей. Они приготовили для него огромный пирог, на котором написали по-французски: «К юбилею королевы Виктории». А в конце вечеринки гости стали распевать «Боже, храни королеву», чередуя эту песню с французской Марсельезой. Кто-то спросил Уайльда, который считал величайшими людьми XIX в. Наполеона Бонапарта, Виктора Гюго и королеву Викторию, видел ли он ее когда-нибудь. Он без колебаний ответил, что видел, и стал красочно описывать друзьям ее внешность. — «Огромный рубин в черном янтаре» — такова, по его мнению, манера поведения» (Richard Ellmann, «Oscar Wilde», 509).

Королева всегда резко осуждала любое проявление жестокости но отношению к животным. Когда кронпринцесса написала ей о каком-то мерзавце, который застрелил ее «дорогую маленькую кошечку», потом повесил на дерево и отрезал у нее нос, королева ответила, что после письма долго не могла прийти в себя и все переживала из-за этой кошки. «Это ужасно, — писала она. — Этого мерзавца надо повесить на дереве. Я плачу вместе с тобой, так как обожаю домашних животных. Мы всегда надеваем нашим кошкам ошейник с инициалами «VR», и это спасает их от жестокости со стороны дурных людей. Наш сторож однажды подстрелил любимую кошку Беатрисы, так мы чуть было не разорвали его. Эти сторожа и охранники вообще очень глупые люди, но никто из них не смеет обижать наших милых животных. Думаю, что по умершим или погибшим животным нужно так же горевать, как и по близким людям» («Beloved Mama: Private Correspondence of Queen Victoria and the German Crown Princess», ed. Roger Fulford, 87). Когда в 1892 г. был издан указ, запрещающий охоту с охотничьими псами, королева была довольна таким решением, так как никогда по-настоящему не любила такой вид спорта («Journals and Letters of Reginald Brett», i, 160). Леди Холланд очень удивилась в декабре 1844 г., когда «дорогая маленькая королева просила у мясника на одной из выставок животноводства, чтобы он сохранил жизнь приготовленного на заклание быка» (Elizabeth, Lady Holland to her Son, 1821-1845, ed. The Earl of Ilchester, 1946, 221).

Гладстон был одним из немногих министров, которому нравилась жизнь в Балморале. «Я очень неохотно простился с Балморалом, — сказал он жене, когда оставил пост министра при королеве в 1871 г., — поскольку здесь все очень просто, уютно и по-домашнему, как только это может быть вдали от городской суеты. Кроме того, здесь совершенно не нужно опасаться неожиданного вторжения посторонних людей». (Roy Jenkins, «Gladstone», 347). А лорду Роузбери жизнь в Балморале показалась как один «большой и невкусный обед». Обед в Балморале по воскресеньям имел две характерные черты. Первая из них заключалась в том, что он начинался с бараньей похлебки, а вторая — во время обеда подавали странное на вкус березовое вино. «Попробовав его, я заметил, что бутылка была закупорена пробкой». (Robert Phodes James, «Rosebery», 66).

Мнение королевы о Гладстоне разделяли далеко не все ее придворные. «Мистер Гладстон, — говорила леди Огаста Стэнли, — очень добродушный человек с замечательным голосом и прекрасным английским языком». «К сожалению, мистер Гладстон уехал сегодня от нас, - писала она же в одном из своих посланий из Балморала. — Он в высшей степени приятный человек» («Letters of Lady Augusta Stanley», 206, 297).

Подобным же образом королева вела себя на одной из придворных вечеринок несколько лет до этого, когда герцог Кембриджский обратил внимание на стоявшего перед королевским тентом Гладстона. Королева пила чай, а Гладстон переминался с ноги на ногу, вероятно, ожидая приглашения присоединиться к ней. Королева повернулась к герцогу и тихо молвила: «Видите Гладстона? Он стоит здесь уже полчаса и безуспешно пытается вынудить меня заговорить с ним! Но я столь же упряма, как и он, и не намерена разговаривать с ним» (Giles St Aubyn, «The Royal George: The Life of Prince George, Duke of Cambridge», 1963, 234).

Принцесса Августа Шлезвиг-Гольштейнская.

Он никогда не делал никакого секрета из своей ненависти к англичанам. Еще будучи двадцатилетним гвардейским лейтенантом, он поразил сослуживцев своим неприязненным отношением ко всему британскому, Так, например, когда у него началось обильное кровотечение из носа, он заявил во всеуслышание, что ему это только на пользу, так как «неплохо избавиться наконец от этой чертовой английской крови». Нет никаких сомнений, что эти антибританские настроения во многом объяснялись поведением его матери, которая постоянно напоминала об английском происхождении, считала «свою любимую Англию» самой передовой страной и неустанно благодарила Бога за то, что является англичанкой, а не немкой. Проживая в скудном и провинциальном Берлине, она восторгалась достижениями родной страны, считала ее оплотом либерализма и демократии и до небес превозносила военно-морскую мощь Англии, которая позволяет ей удерживать под своим контролем «огромную колониальную империю, над которой никогда не заходит солнце». Словом, она считала Англию чуть ли не единственной цивилизованной страной мира, которая должна стать образцом для других стран, включая, разумеется, и Германию. Как отметил однажды генерал граф Альфред фон Вальдерзее, подобное восхваление Англии и одновременное преуменьшение роли Германии было губительным и контрпродуктивным в воспитании детей. «Если его родители намеревались воспитать кронпринца конституционным монархом, подчиняющимся воле парламентского большинства, то они потерпели сокрушительное поражение. Скорее напротив, — продолжал он. — Они воспитали его в совершенно противоположном духе... Просто поразительно, с какой ненавистью юный принц относился к Англии и ко всему английскому. В каком-то смысле это была вполне естественная реакция на тщетные попытки матери воспитать детей в духе преклонения перед Англией». В конце концов и сама кронпринцесса вынуждена была признать свои ошибки и предпочла не навязывать детям собственную точку зрения. «Вили, — с горечью отметила она, — настроен слишком шовинистически и просто идеализирует свою любимую Пруссию. Причем делает это с таким остервенением, что мне просто больно на него смотреть... У прусских принцев есть некоторые отвратительные черты, и это у них в крови» (John C.G.Röhl, «Young Wilhelm: The Kaiser's Early Life, 1859-1888», Cambridge, 1998, 115, 267, 395, 409, 441).

В 1895 г. она навела ужас на всех придворных своими романтическими отношениями с сэром Артуром Биггом, который унаследовал от Генри Понсонби пост личного секретаря королевы. Правда, к этому времени ее брак уже был разрушен, но столь фривольное поведение члена королевской семьи стало самым громким скандалом за последние годы. Принцесса Беатриса срочно послала за доктором Ридом, чтобы «обговорить с ним роман Луизы с мистером Биггом и положить конец этим позорным отношениям». Даже принцесса Уэльская написала ей письмо, в котором попросила сообщить все подробности этого скандального дела. То же самое сделала и принцесса Алиса. Леди Бигг была в отчаянии, так как понимала, что принцесса разрушает счастье других людей и ее собственное. А принц Генрих видел, как мистер Бигг пил за здоровье Луизы на одном из званых ужинов королевы. Она использовала его как инструмент для достижения своих целей. Если бы королева знала всю правду об этом деле, она не стала бы держать при себе такого личного секретаря. Прошло не менее двух лет, пока все последствия этого скандала не стали постепенно забываться, а отношения между принцессами Луизой и Беатрисой наконец-то не переросли в нормальные (Michaela Reid, «Ask Sir James: The Life of Sir James Reid», 102-104).