Читать онлайн «Лже-Нерон». Страница 84

   Натешившись в свое удовольствие  над  заключенными,  капитан  Квадратус принялся подготовлять зрелище для толпы, о котором говорил губернатор.

   Однажды все трое выведены были  во  двор,  где  их  дожидались  люди  с досками, рубанками и пилами.

   - Вот, господин фельдмаршал, - сказал Квадратус, - ты и отпрыгал свое.

   - Вы же, милейший секретарь, - обратился он к Кнопсу, -  снова  сможете показать свой не раз испытанный дар зажигать массы. А вы, ваше величество, - обратился капитан к Теренцию, и голос его был  все  так  же  раздражающе медлителен и сух,  -  будете,  несомненно,  мне  благодарны.  Вы  получите особенно выгодную возможность показать вашему народу свое искусство.

   И люди принялись пилить и строгать, они изготовили деревянный воротник, сделанный на троих, так что затылками они почти соприкасались, лица же  их смотрели в разные стороны. Затем  все  трое  пленников  были  посажены  на тачку, прикованы к ней, на шеи им надели этот большой деревянный воротник, туловища скрывала как бы коробка из дерева и гипса, так что над деревянным воротником возвышалась лишь трехликая голова. Обшивка  имела  форму  торса сидящей собаки; стенки  этой  коробки  до  тех  пор  обивали  и  оклеивали собачьими шкурами, пока все вместе не приняло вида фантастического и в  то же время реального гигантского трехликого пса.

   На эту счастливую идею Квадратуса натолкнули  слова  о  трехглавом  псе ада, как назвал Иоанн из Патмоса на процессе христиан триумвират Теренция, Требона и Кнопса.

   Кто бы ни увидел этих троих людей, замурованных в доски и гипс,  всякий тотчас же понимал, что именно имелось здесь в виду. Стражники хлопали себя по ляжкам, весь город шумно радовался,  а  капитана  Квадратуса,  которому пришла в голову эта блестящая идея, бурно чествовали.

   "Трехглавый пес ада" пропутешествовал по всей стране -  император,  его маршал и его канцлер - на своей тачке. Капитан Квадратус избрал не  прямой путь, а возил свою тачку с востока на запад, с севера  на  юг,  через  всю провинцию. За двадцать лет, со времени  пышного  проезда  армянского  царя Тиридата, который в  сопровождении  многих  царей  Востока  направлялся  с визитом к римскому императору, Сирия не видела более интересного  зрелища, чем этот  "трехглавый  пес".  Огромные  толпы  шли  за  тачкой,  это  была невероятная потеха, многие не довольствовались одной встречей с трехглавым и следовали за ним в соседнее, даже в соседнее с соседним селение.

   Прибытие трехглавого превращалось повсюду в народный  праздник.  Города предлагали свои стадионы, цирки, самые большие площади для этого  зрелища. И действительно, было на что смотреть.

   Трехглавый пес капитана  Квадратуса  очень  отличался  от  того,  каким рисовал его себе Иоанн из Патмоса, - он был  гораздо  потешней  и  гораздо страшней. Три лица, которые смотрели с туловища пса на  толпу,  были  лица стариков, грязные, сморщенные, жалкие, обрамленные  щетинистыми  бородами, при этом настолько затравленные,  злые  и  озверевшие,  что  многие,  хотя трехглавый  был  прикован   и   окружен   стражниками,   не   отваживались приблизиться; дети испуганно цеплялись за платья матерей, женщины падали в истерике.

   Разумеется, тот, кто подходил близко, не жалел об этом. Можно  было  не только изучать эти лица, можно было дергать их за бороды, бить  по  щекам. Капитан Квадратус позаботился о том,  чтобы  зрелище  не  надоедало  своим однообразием. Он приказал просверлить в обшивке отверстия,  и  кто  хотел, мог велеть трехглавому "дать лапку". Да и  лаять  должен  был  трехглавый, когда ему приказывали. Если он не повиновался, стражники пиками кололи его через отверстия.

   -  Гав-гав!  -  кричала  толпа.  -  Полай,  Рыжая   бородушка,   полай, фельдмаршал, дай лапку, водяных дел мастер. - Так называли Кнопса в память наводнения в Апамее.

   Нерон почти все время молчал,  его  серые  воспаленные  глаза  были  по большей части закрыты, от него было мало толку. Самым потешным был капитан Требон. Он обменивался крепкими словечками со своим соперником и конвоиром Квадратусом. Главной мишенью для его насмешек служили голос капитана и его утиный клюв - нос. Человек с таким трухлявым,  сонным  голосом,  издевался Требон, никогда в жизни не сможет  пользоваться  настоящим  авторитетом  у солдат, да и у женщин; ибо по голосу можно судить и еще кое  о  чем.  Если вблизи находились дети, Требон советовал им оседлать утиный нос Квадратуса и покататься на нем верхом. Особенно возбуждался Требон, когда ему, потехи ради, давали выпить. Тогда он принимался горланить,  выкрикивал  ужасающие непристойности, предлагал женщинам попробовать  повозиться  с  трехглавым, если у них хватит смелости и достатков. Вокруг стояли визг и хохот.

   Кнопс больше интересовался детьми.  Он  оглядывал  их  своими  быстрыми глазками, очень пристально, главным образом - маленьких, и с такой  жадной нежностью, что матери с испугом уносили их. Он, по-видимому,  не  сердился на детей, даже когда  они  его  дразнили,  дергали  за  бороду,  щипали  и колотили его своими маленькими ручками по лицу.  Однажды  все-таки,  когда какая-то женщина поднесла к его лицу своего смуглого трехлетнего мальчика, чтобы тот положил ему в рот пирожок, он неожиданно укусил мальчику руку.

   Долгие часы, почти по целым дням,  торчали  эти  трое  в  их  уродливом скоморошьем одеянии из дерева и гипса, скованные друг с другом.  Если  они чуть-чуть опускали напряженно вытянутые головы, деревянный воротник  давил на шею. Веревки, цепи, дощато-гипсовая обшивка вокруг их тел вынуждали  их к неподвижности и больно оттягивали назад голову, шею и плечи.

   Для зрителей это была единая голова, поднимающаяся над собачьим торсом. Но у головы этой было три лица, она думала тремя мозгами и сидела на  трех телах. Три сообщника составляли одно целое с того  самого  мгновения,  как они увидели друг друга, с этого мгновения они были в одно и то же время  и друзьями и недругами. Теперь же они были связаны тесней, чем  кто-либо  на свете, в постоянном соприкосновении, настолько  сросшиеся,  что  каждый  с содроганием ощущал естественные отправления остальных, и  они  стали  друг другу невыносимы.

   Один и тот же воздух вдыхали шесть ноздрей,  одно  и  то  же  проходило перед их шестью глазами, один и тот же шум слушали их шесть ушей. Их  мозг неизбежно думал об одном и том же. "Долго ли это будет тянуться?" - думали они, и: "Когда наконец мы будем в  Антиохии?"  и:  "Проклятые  скоты!"  Но наряду с этим у каждого были свои мысли: "О мой сыночек", -  думал  Кнопс, "О моя Кайя", - думал Теренций, "О мой дух-покровитель  и  моя  счастливая звезда", - думал Требон.

   Они лаяли и давали лапки, они проклинали мир и самих себя, они  плакали в бессильной ярости и утешали себя, они ненавидели друг друга,  скрежетали от ненависти зубами, и все же каждый из них чувствовал,  что  нет  в  мире существ  более  близких  ему,  чем  те  двое,  с  которыми  его  соединяют внутреннее родство,  счастье,  взлет,  преступление,  падение  и  грядущая гибель.

   Но все это они чувствовали лишь в первые дни. Затем впали  в  апатию  и только уколами, тумаками  и  подзатыльниками  можно  было  вызвать  в  них проявление признаков жизни.

   Они перестали даже ненавидеть  друг  друга.  Они  ждали  лишь ночи, которая освободила бы их от цепей.

   Много недель подряд длилось это  странствие  по  Сирии.  День  за  днем Нерона и его сообщников высмеивали, оплевывали,  забрасывали  грязью.  Они уже не чувствовали этого. Они не видели более злорадных и ненавидящих  лиц в толпе, едва ли замечали  они  даже  лицо  капитана  Квадратуса.  Они  не слышали более криков и визгов сотен зрителей, вряд ли даже доходил  до  их слуха их собственный лай. Единственное, что они  иногда  еще  воспринимали своим сознанием, была мелодия песенки о горшечнике, эта простая и  все  же изысканная мелодия с ее крохотными, наглыми, циничными паузами, и  однажды даже сам немузыкальный капитан Требон,  когда  ему  скомандовали  залаять, вместо этого машинально загорланил хрипло: "И ты повиснешь".

18. И ОНИ СЛУЖИЛИ РАЗУМУ

   В Антиохии всех троих подкормили,  чтобы  на  казни  они  не  выглядели слишком жалкими. Понадобились две недели, пока они не пришли в себя.

   На рассвете дня казни их подвергли в зале суда бичеванию, как водилось, под издевательства зрителей. Нерона обули  в  императорские  котурны,  его лохмотья  вымазали  на  том  месте,  где  полагалось  быть   императорской пурпурной полосе, кровью из  его  ран,  на  спину  ему  повесили  доску  с надписью: "Клавдий-Нерон Цезарь Август"; вместо смарагда вставили  в  глаз кусок стекла, вместо короны надели на голову ночной горшок и в таком  виде усадили на высокий стул. Кнопсу, о тоске которого по  сыночку  все  знали, стражники втиснули в руки соломенную  куклу  и  посадили  его  в  ногах  у Нерона. Требону же пришили к голой груди жестяные бляхи, изображавшие  его знаки отличия, и тоже посадили - по другую сторону -  в  ногах  у  Нерона. Когда все было устроено, стражники стали кричать: