Читать онлайн «Забайкальцы (роман в трех книгах)». Страница 184

Через головы конвоиров Фрол смотрит на синеющие вдали заингодинские сопки, на белеющую весенним льдом реку, на улицы и дома поселка, который только что просыпается. В улицах ни души, сельчане, которых не арестовали белые, не мобилизовали в свою армию, или ушли в тайгу к партизанам, или днюют и ночуют на заимках вдали от села, потому и безлюдно в поселке в этот ранний утренний час. Тишина, лишь петухи перекликаются по всему селу, да кое-где над крышами вздымаются черно-сизые дымки.

Когда из-за лесистой сопки брызнули первые лучи восходящего солнца, арестованных вывели за поселок, свернули с трактовой дороги влево.

Все дальше и дальше от села уводят арестованных по неторной дороге, что тянется по елани к темнеющему вдали лесу. Поднялись на пригорок и тут в ложбине под сугробом, не более как в двадцати саженях от себя, увидели большую кучу дров. Сухие лиственничные чурки аккуратно уложены штабелем, высотою в пояс человеку, влево от кучи дров поблескивают две большие банки, очевидно с керосином.

Ужас объял обреченных на смерть людей, они даже приостановились, вмиг поняв, какую жестокую казнь готовят им палачи.

— Давай, давай!

— Чего стали, ну! — орали на них конвоиры, пуская в дело приклады.

— Что же это такое! — истошным голосом вскрикнул Кириллов. — Бейте их, гадов! — и, первым кинувшись на конвоиров, головой сшиб одного из них, но и сам упал рядом, пронзенный штыком в грудь. И тут началась свалка: двое солдат схватили Семена, поволокли его на костер, но тут на них вихрем налетел Фрол с разбегу, головой под дых насмерть зашиб он усатого зверюгу фельдфебеля, сбил с ног солдата и, ахнув его каблуком в висок, поспешил на помощь Богомягкову. Не успел Фрол подбежать к другу, упал, оглушенный ударом приклада по голове, потерял сознание. Четверо солдат ухватили Фрола за руки и за ноги, раскачали, кинули на дрова. Туда же забросили Семена, Богомягкова, а там уже волокут венгров, стонущего, но все еще живого Кириллова.

Вскоре же все девять человек лежали на дровах. Предсмертные стоны избитых, умирающих, проклятия, скрежет зубов, прощание друг с другом — все слилось, перемешалось в ужасающем хаосе звуков.

С двух сторон штабеля треугольником выстроились солдаты. Один из них штыком проколол двухведерную банку, принялся обливать керосином дрова, плескать им же на несчастных узников. Капитан зашел с другой, наветренной, стороны, чиркнул спичкой, и яркое пламя взвилось над дровами, охватило их со всех сторон, перекинулось на людей. Стоны, душераздирающие вопли обезумевших, извивающихся на огне мучеников усилились, а желто-красные языки пламени плясали под ними, разгорались все сильнее.

Когда огонь лизнул по лицу Фрола, он очнулся, приподнялся на локтях и в этот момент встретился взглядом с бывшим сослуживцем своим Мамонтовым. Охнул побледневший хорунжий, левой рукой рванул ставший тесным ему воротник мундира, а правой выхватил из кобуры наган.

— Прямо по осужденным, взво-од!.. — хриплым фальцетом крикнул он солдатам, те вскинули винтовки, защелкали затворами. Из-за костра выскочил капитан, он хотел что-то крикнуть, остановить солдат и не успел, Мамонтов уже скомандовал, рубанув воздух наганом. — Пли!

Неровно, вразнобой грохнул первый залп, и Мамонтову показалось, что Фрол благодарно кивнул ему и, припав окровавленной головой к плечу брата, затих. А Мамонтов исступленно, яростно продолжал взмахивать наганом:

— Пли, пли…

После пяти залпов стоны прекратились, в живых не осталось ни одного человека.

Не выпуская из рук нагана, Мамонтов, шатаясь как пьяный, пошел, не разбирая дороги, прочь от места казни, не слыша ругани и угроз капитана. Тот скомандовал солдатам отбой, приказал им построиться, троих убитых конвоиров и одного еще живого уложить на винтовки, нести с собой.

А костер разгорался все сильнее, сухие лиственничные кряжи трескуче гудели, объятые жарким пламенем; дым черными клубами тянулся к Ингоде.

В тот самый день, когда в Маккавееве казнили Фрола Балябина и его соратников, в Чите белогвардейцы отмечали войсковой казачий праздник «Алексея, человека божьего»[89].

К великой радости офицеров Читинского гарнизона, жалованье за март им выдали не семеновскими «голубками»[90], а золотыми пятирублевиками царского чекана, — незадолго до этого Семенову удалось перехватить вагон с золотом, который сибирское правительство Колчака направляло во Владивосток, а оттуда за границу[91]. Поэтому и расщедрился походный атаман, а обрадованные им офицеры устроили к вечеру большой банкет.

В числе приглашенных на банкет был и командир бронепоезда «Грозный» подполковник Степанов — коренастый, кареглазый брюнет с густыми, зачесанными кверху волосами и широкими, подстриженными снизу усами.

Сегодня Степанов был в преотличнейшем настроении и по случаю хорошей получки, и особенно потому, что в этот день его повысили в должности, назначили начальником Антоновского гарнизона.

Весь нынешний день Степанов пробыл в штабе походного атамана. Пока там оформляли его назначение, он ознакомился со множеством всяких инструкций, секретных приказов, побывал у начальника штаба генерала Акинжиевского. Там он узнал, что его предшественника, полковника Кислова, отстранили от должности за то, что он, как сказал генерал: «Не обладает твердостью характера, миндальничал с арестованными большевиками».

В конце дня Степанов, получив свое жалованье, двадцать золотых монет, уступил просьбе войскового казначея забрать с собой и деньги для выдачи офицерам Антоновского гарнизона. Пятнадцать столбиков, по десять монет в каждом, обернутые синей бумагой, Степанов рассовал по карманам, часть их положил в боковую сумку.

Когда он пришел на банкет, там уже почти все были в сборе. В просторном зале офицерского собрания гости — офицеры, дамы, именитые купцы и коммерсанты города — разместились за двумя длинными рядами столов, составленных в виде буквы «П».

Будучи выходцем из низов — он был сыном богатого мужика Томской губернии, Степанов сторонился чопорных, барски-спесивых офицеров, а также и дамского общества. Поискав глазами среди сидящих, Степанов увидел знакомого казачьего есаула Князева, а рядом с ним молодого чернявого пехотинца-поручика Шумова, с которым только сегодня познакомился в штабе.

Поздоровавшись с приятелями, Степанов сел между ними, окинув взглядом столы с закусками и винами. Прямо перед ним на середине стола, отливая всеми цветами радуги, стоял хрустальный графин с водкой, а вокруг него целая батарея бутылок с наливками, настойками и виноградными винами. На больших фаянсовых блюдах — окорока копченой свинины, жареные гуси, балыки, ваза с паюсной икрой, а при виде желтого, с коричневым подпалом, поросенка, Степанов крякнул от удовольствия, потирая рука об руку, хрустнул пальцами.

— Начнем, господа, — обратился он к друзьям и, не дожидаясь ответа, принялся откупоривать бутылку с коньяком.

Вечер открыл генерал Бакшеев, явившийся на банкет в полной генеральской форме, с орденами и с густыми эполетами на плечах.

— Дамы и господа, — начал он, поднимаясь из за стола и приветливо улыбаясь, — прошу вас всех наполнить свои бокалы.

Поздравив с праздником, Бакшеев обратился к ним с речью, в которой призывал «всех честных людей новой России к единению во имя укрепления существующего строя, к борьбе с мятежными шайками большевиков». Заканчивая свою речь, генерал поднял наполненный водкой бокал, воскликнул:

— Господа, я предлагаю тост за здоровье первого забайкальского казака, верного сына своей родины, нашего славного походного атамана Григория Михайловича Семенова! Ура!

Гости встали, и от дружного трехкратного «ура» в окнах зазвенели стекла. Все залпом осушили свои бокалы, и сразу же огромный зал вскипел бурливым говором, смехом, звоном посуды, — веселый пир начался.

Веселились далеко за полночь. После ужина перешли в другой, более просторный зал, где под музыку духового оркестра начались танцы. А в небольшой, уютной комнате человек двадцать офицеров уселись за карты.

Степанов хотя и много выпил в этот вечер, но на ногах держался крепко, у него лишь слегка шумело в голове, и это не мешало ему принять участие в игре. Играл он молча, ни на кого не глядя, и не замечал ничего, кроме заманчиво блестевшей кучки золота на зеленом поле посредине стола. Из игроков его внимание привлек лишь один казачий есаул-кубанец в малиновом бешмете с газырями на груди, с черными в стрелку усиками и шельмоватыми карими глазами. Больше всего Степанову кинулись в глаза руки есаула, узкие в кисти, с тонкими, нервными пальцами. Эти пальцы наглядно, без слов выдавали душевное состояние есаула: в то время как он, весело улыбаясь, изображал на лице беспечность, пальцы его, лежа на груде золота, то беспокойно вздрагивали, то легонько, одними подушечками, оглаживали золотые монеты, подгребали их в кучу. Когда же есаул начинал тасовать карты, сдавать их, пальцы его мелькали с удивительной быстротой, и казалось, что они лишь часто-часто нажимают какую-то невидимую кнопку и карты сами собой вылетают из колоды, ложатся перед игроками на стол.