Читать онлайн «Русский щит». Страница 82

Чужие!

Тудан что-то говорил, указывая рукой на ордынскую конницу. Боярин Антоний вслух восхищался славным войском, врученным под начало столь же славного полководца. Мурзы восторженно цокали языками, выражая свое изумленье. А Дмитрий Александрович повторял про себя: «Чужие! Чужие! Чужие!»

Повторял, чувствуя непонятное облегчение, которое бывает у человека, решившегося после мучительных раздумий на отчаянно опасный, но единственно возможный шаг…

Да, в Орде все было для него чужим. Расположение Ногая — мимолетно, а вражда между оседлой Русью и кочевой стихией — вечна и неизбывна. И не потому так, что татары сами по себе хуже других народов, совсем нет!

У степняков много чему можно поучиться. Нет среди них ни взаимного человекоубийства, ни драк, ни ссор. Повозки и юрты, хранящие немалые сокровища, не запираются на замки, потому что нет в степи ни воров, ни разбойников. Среди них нет взаимной зависти, каждый довольствуется тем, что имеет, и не посягает на добро соседа. Нельзя сказать, чтобы у них было много пищи, особенно в голодные зимние месяцы, но они охотно делятся с сородичами всем, что имеют. Ложь считается у них позором, недостойным мужчины и воина. Но все эти черты, способные украсить любой народ, направлены только к своим. А к чужим татары поворачиваются совсем другой стороной.

С чужими они вспыльчивы и раздражительны, потому что презирают всех, кто отличается цветом кожи, одеждой, обычаями и занятиями. В обращении с чужими обитатели степей коварны и обманчивы, считают ложь — доблестью, а изощренную хитрость — заслугой. Они порой льстивы на словах, когда хотят добиться желаемого, и жалят как скорпионы, добившись своего. Даже знатные вельможи и правители из других стран не встречают в Орде должного почета. Любой ордынец, какого бы он ни был звания, считает себя выше их, старается идти впереди их и занимать первое и главное место. Униженно выпросив подарки, он тут же оскорбляет презреньем и грубостью одарившего его человека. Убийство чужих считается у степняков ни за что. Беззащитных пленных они режут спокойно и безразлично, как коз или баранов. Подростки обучаются меткой стрельбе из лука, пронзая стрелами не годных к труду рабов. По отношению к чужому позволительно сделать все плохое, что только возможно, потому что он — чужой.

Для темника Ногая он, великий князь Дмитрий Александрович, тоже чужой, потому что Ногай — плоть от плоти враждебного Руси степного мира. Ни безграничная власть, которая выше любой королевской, ни постоянные сношения с христианскими государями, ни женитьба на дочери византийского императора не изменили степняка Ногая. Он — хищник, затаившийся до времени, но всегда готовый к смертоносному прыжку!

Дмитрий Александрович вспоминал встречи с правителем Дешт-и-Кипчака, вспоминал рассказы о нем и находил в этих воспоминаньях подтвержденье своим сегодняшним мыслям.

…Император Византии, заискивая перед Ногаем и желая подарками отвратить набеги на свои владенья, присылал ему, не скупясь, одежды, яства, целые бочки ароматных вин. Съестные припасы, напитки, золото и серебро в кубках Ногай принимал охотно. Но другие разнообразные вещи он только трогал руками и спрашивал, полезен ли сей головной убор для головы, чтобы голова не испытывала ничего дурного и не болела, может ли жемчуг защищать от молнии и грома, способствуют ли драгоценные одежды здоровью тела. А потом он отбрасывал драгоценные одеяния или, поносив немного для соблюдения приличий дружбы, снимал их и надевал обычную овчину, которой дорожил гораздо больше, потому что все иное было для него чужим…

Вернувшись от Тудана и вспоминая грозную силу ордынского войска, Дмитрий Александрович думал, что ни князь Андрей, ни другие его соперники не устоят даже перед малой частью этого войска. Но ордынское войско, даже посланное ему в помощь, остается чужим. Не ради него, изгнанного великого князя Руси, пойдут воевать тумены Ногая, а ради каких-то, еще не совсем понятных, замыслов своего повелителя. И с такой же готовностью и безразличием, с какой татарские воины рубили бы противников великого князя, будут они уничтожать его друзей и тысячи безвинных русских людей, если на то будет приказ Ногая.

Так было в прошлые годы, отмеченные нашествиями Кавгадыя и Алчедая, Турантемиря и Алына. Не один великий князь Дмитрий страдал от них. Страдала вся Русь! Не о русских князьях радели ордынцы, посылая конные тумены, а о военной добыче, о пленниках, об истощении страны, попавшей под их власть, чтобы не могла она подняться, не могла сбросить с плеч своих ненавистное иго.

Но Дмитрий Александрович не повторит злодейских ошибок младшего брата, не подставит Русь под татарские сабли! Один, со своими переяславскими витязями, справится с князем Андреем Городецким. «Пусть Ногай только удержит волжского хана от помощи Андрею, о большем просить не буду!» — решил великий князь.

Антоний одобрил решенье Дмитрия Александровича:

— Нечего делать татарам на нашей земле. Сами разберемся со своими делами. Мыслю, и Ногаю такое может понравиться. Бережет он войско, зря в походы не гоняет…

Ногай согласился с просьбой Дмитрия Александровича замирить волжского хана, а самому не посылать тумены на Русь. Если можно запрячь руситского князя в свою повозку, не тревожа себя военными хлопотами, почему бы это не сделать? Так подсказывали Ногаю его советчики, так думал и он сам. А чтобы Дмитрий, подобно норовистому молодому коню, не вырвался из упряжки, можно оставить заложником в Орде его сына Александра. Тревога за родную кровь привяжет князя к Ногаю крепче, чем железные цепи…

Вскоре битикчи Ногая привез Дмитрию Александровичу ярлык на великое княженье и серебряную пайцзу со словами: «Ведомо будет всем вместе и каждому в отдельности. Князя Дмитрия держу близко от сердца. Да не будет вреда ему ни в чем. Ногай, правитель Дешт-и-Кипчака, сказал».

В лето шесть тысяч семьсот девяносто первое[94] великий князь возвращался из Орды. Горьким было расставанье с любимым сыном, но впереди была надежда. Не в первый раз оставляли русские князья своих детей заложниками, многие спустя некоторое время возвращались домой невредимыми. Даст бог, и с Александром все будет благополучно…

Личная тысяча нукеров Ногая проводила Дмитрия Александровича до Оки.

Замерла в тревоге Русь, ожидая нового ордынского вторженья. Но татарская конница осталась за Окой. К стольному Владимиру пошли с великим князем переяславские дружины, накопленные большим воеводой Иваном Федоровичем.

Под своды владимирских Золотых ворот новый великий князь въехал бок о бок с послом Ногая. Всего пять десятков татарских воинов было в посольской охране, но надежней тысяч сабель оберегал Дмитрия Александровича ярлык могучего правителя Дешт-и-Кипчака. Люди узнали: Ногай за великого князя Дмитрия, сопернику его Андрею Городецкому конец!

Андрей прислал во Владимир посольство с богатыми дарами и с мольбами о прощенье. Великий князь не стал осквернять своего имени братоубийством. Отдав Андрею в удел богатый Нижний Новгород, он замирился с ним. Из уст в уста передавали люди слова великого князя, сказанные им на паперти владимирского Успенского собора:

— Да не прольется больше крови на Русской земле! Да настанут годы мирные, без усобных войн и татарских ратей!

И многие поверили этому, как верит путник, изнемогающий от жажды, что за поворотом лесной дороги его ждет еще не видимый глазу прохладный чистый родник…

Тихо было на Костроме в то лето, от сотворенья мира шесть тысяч семьсот девяносто первое.

За дубовым частоколом княжеского двора осталась только горстка дружинников из коренных костромичей, которые теперь даже не знали, чьи они: своего князя в Костроме не было. Бывший костромской владетель Андрей Александрович отъехал в Нижний Новгород, а нового великий князь не поставил. Единственной властью в городе стал тиун, однорукий Лаврентий Языкович. Но он в городские дела почти не вмешивался. Собирал тиун для великого князя мыт[95] с проходивших по Волге караванов; принимал, пересчитывал и складывал в подклеть соборной церкви серебро для ордынского выхода.

Жить без князя и без наместника костромичам было поначалу непривычно. Но шли недели. По-прежнему подплывали к пристаням купеческие ладьи, и их было не меньше, чем в прошлые годы. На торгу не случалось ни разбоя, ни воровства. Посадские старосты вершили судные дела по старине, по обычаю, как повелось с первого костромского князя Василия Ярославича Квашни. В положенное время сменялись сторожа у городских ворот. Люди успокоились. Видно, забыл новый великий князь за державными своими делами про град Кострому, оставил жить как ей хотелось.