Читать онлайн «Надличностное виденье». Страница 27

Очевидно, что это состояние принадлежит к категории духовных обострений, несмотря на то, что оно вовлекает неблагоприятные энергии и связано со многими предосудительными видами поведения. Ведь демонический архетип надличностен по самой своей природе, поскольку представляет собою негативное зеркальное отражение божественного. Зачастую одержимость представляется как «феномен врат», сопоставимый с ужасающими стражами, стоящими у дверей восточных храмов, то есть он прикрывает доступ к глубокому духовному переживанию, которое часто происходит после того, как успешно разрешится состояние одержимости. И с помощью кого-то, кто не боится его жуткой природы и способен поддержать его полное проявление, эта энергия может рассеяться и произойти замечательное исцеление.

Понятие «духовное обострение», без сомнения, является новым, и в будущем будет дополняться и уточняться. Тем не менее, мы уже неоднократно убеждались в том, что даже в своем теперешнем виде, так, как оно определено моей женой Кристиной и мною, оно уже оказывается существенным подспорьем для многих индивидов, претерпевающих кризисы преображения. Мы уже видели, что когда к этим состояниям относятся с должным вниманием и люди получают надлежащую поддержку, эти состояния могут приводить к удивительному исцелению, глубокому благотворному изменению и переходу на более высокий уровень существования в повседневной действительности. И это зачастую происходит, несмотря на то, что условия для врачевания были далекими от идеальных.

В будущем успешность подобного подхода к лечению могла бы значительно возрасти, если бы терапевты смогли получить в свое распоряжение сеть центров, работающих круглосуточно и предназначенных для тех, чьи переживания столь напряженны, что не могут излечиваться амбулаторно. В настоящее время отсутствие подобных учреждений и недостаток поддержки всех необычных подходов со стороны страховых компаний представляют собой серьезные препятствия для действенного применения холотропной терапии при духовно-психических кризисах.

Трудно даже представить себе нечто такое, что более затрагивало бы всех нас вместе и каждого человека в отдельности, нежели смерть и умирание. В течение жизни каждому из нас приходится терять знакомых, друзей и близких и в конце концов столкнуться с собственной биологической кончиной. Поэтому удивительным выглядит то, что, начиная, с конца шестидесятых годов ХХ века западная индустриальная цивилизация выказывает почти полную утрату интереса к вопросу смерти и умирания. И это верно не только в отношении простого населения, но и в отношении ученых и специалистов, которые по долгу службы должны были бы интересоваться этим предметом, то есть медиков, психиатров, психологов, антропологов, философов и теологов. И подобному положению есть только одно правдоподобное объяснение: массовое психологическое отторжение от всей этой области и непризнание ее существования.

Это безразличие выглядит еще более поразительным, когда мы обращаем свое внимание на древние и доиндустриальные культуры, где отношение к смерти и умиранию было диаметрально противоположным нашему. Ведь в космологиях, философиях, мифологиях, духовной, обрядовой и обыденной жизни людей тех эпох, смерть играла главную роль. И разница между ними и нашей собственной культурой станет особенно очевидной и значимой, когда мы сравним переживания тех, кто сталкивается в этих культурах со смертью.

В западных индустриальных обществах умирающий, как правило, придерживается прагматической и материалистической картины мира или, по крайней мере, подвергается очень глубокому воздействию подобного мировоззрения. Конформистская академическая наука Запада отождествляет историю Вселенной с историей развития материи. Это воззрение считает жизнь, сознание и разум более или менее случайными продуктами эволюции. Ибо они выходят на сцену только после того, как в течение многих миллиардов лет пассивная и инертная материя эволюционировала в нашей невероятно малой части необъятной Вселенной. И в мире, где действительным признается только то, что является материальным, осязаемым и измеряемым, для какой-либо духовности нет места.

В нашей культуре позволяются или даже поощряются различные виды религиозных отправлений, и все-таки, со строго научной точки зрения, духовные страдания рассматриваются как неразумные и расцениваются как показатель эмоциональной и интеллектуальной незрелости. Среди причин, которые им приписываются, перечисляются недостаток образования, первобытные предрассудки, возврат к магическому и детскому мышлению. Непосредственные переживания духовных сфер считаются проявлениями тяжелого душевного заболевания, психоза.

Утратив свое переживательное содержание, религия в огромной степени утратила также связь со своими глубинными духовными истоками и стала пустой, бессмысленной и все менее и менее соотносящейся с нашей жизнью. Таким образом, лишенная сил, она едва ли может состязаться с кажущимися убедительными доводами материалистической науки, особенно если те подкрепляются технологическими достижениями.

Западная неврология рассматривает сознание как эпифеномен материи, как продукт физиологии мозга и, таким образом, считает его в решающей степени зависимым от тела. Более того, она утверждает, что смерть тела, и в частности мозга, должна быть безусловным концом деятельности сознания. А поскольку смерть и разложение тела являются очевидными обстоятельствами, то представление о существовании после смерти кажется невозможным и нелепым. Вера же в посмертные странствия души, загробную жизнь или перевоплощение обычно высмеивается как выдача желаемого за действительное. Люди, придерживающиеся подобных взглядов, рассматриваются как просто неспособные признать очевидную биологическую непреложность смерти.

Подобная установка вплоть до семидесятых годов действительно сдерживала возникновение научного интереса к переживаниям умирающих больных или индивидов, находящихся при смерти. Однако опубликование в 1975 году бестселлера «Жизнь после жизни» вдохновило таких исследователей, как Элизабет Кюблер-Росс, Кен Ринг, Майкл Сэйбом и других, собрать и обнародовать впечатляющие свидетельства о поразительных качествах околосмертных переживаний. Эти зачинатели танатологии задокументировали ряд разнородных явлений, куда входит и достоверное сверхчувственное восприятие во время переживаний выхода из тела и опыт глубочайших личностных изменений, который следует за этими переживаниями.

Их открытия широко освящались в многочисленных телеинтервью, в голливудовских кинофильмах и иных средствах массовой информации. И тем не менее, эти замечательные и по своим возможностям низвергающие существующую парадигму наблюдения, которые могли бы революционно преобразить наше понимание природы сознания и его взаимосвязи с головным мозгом, по-прежнему отвергаются большинством специалистов как не относящиеся к делу галлюцинации, вызываемые биологическим кризисом организма. Околосмертные и связанные с ними переживания по уже сложившемуся распорядку никогда не включаются во врачебные записи, и сведения о них не рассматриваются как важная часть истории этих больных, в большинстве лечебных учреждений не предлагается никакой психологической помощи, которая помогла бы им включить в свою жизнь эти столь озадачивающие события.

Как правило, в западных обществах умирающим зачастую не хватает той настоящей человеческой поддержки, которая облегчила бы их переход. Ведь мы пытаемся оградить себя от причиняемого смертью эмоционального неудобства и пытаемся запрятать больных и умирающих людей в больницы и дома престарелых. И упор при этом делается больше на механическое продление жизни (зачастую вне всяких разумных пределов), нежели на человечное окружение, и качество проживания оставшихся дней. А поскольку семейный строй разрушен и дети стремятся жить вдали от родителей, бабушек и дедушек, то в критический момент поддержка оказывается лишь формальной и минимальной.

За редким исключением специалисты по психическому здоровью, продолжающие разрабатывать конкретные виды психологической помощи на случай возникновения самых разных эмоциональных кризисов, не уделяют никакого внимания умирающим. Именно те, кто сталкивается с самым глубоким из всех кризисов, которые только можно представить, кризисом, охватывающим одновременно биологические, эмоциональные, межличностные, общественные, философские и духовные переживания, остаются чуть ли не единственными, для которых подобная содержательная помощь недоступна.