Читать онлайн «Управляй своей судьбой. Наставник мировых знаменитостей об успехе и смысле жизни». Страница 50

Беспокоило меня только одно — масштабные амбиции трансцендентальной медитации. Махариши обожал делать заявления, согласиться с которыми мне было трудновато. В 1979 году он провозгласил, что добился мира во всем мире. Он не хуже прочих знал, что на планете полно «горячих точек», словом, все как всегда. Однако он делал ставку на пробуждение общественного сознания. Постоянно высматривал признаки поворотного пункта (это стало расхожим выражением лишь через несколько десятков лет, однако Махариши популяризировал его уже в семидесятые). Если элита человечества станет активно практиковать медитацию, то сознание всех и каждого станет умиротвореннее под их влиянием. И люди, сами не зная почему, будут реже прибегать к насилию, а со временем, причем, по мнению Махариши, очень скоро, войны и преступления сойдут на нет. Он решил, что переломный момент настал именно в 1979 году, и — что для него весьма характерно — не стал этого таить.

Подобный идеализм меня умилял, а коллективное сознание всерьез интересовало. Никто не сомневается, что просветленные духовные лидеры вроде Будды и Христа, по сути дела, изменили сознание планеты и толкнули историю в другом направлении. Однако Махариши пытался сделать то же самое при помощи средств массовой информации — и ради этих перемен сделать упор на самом себе и своих стараниях распространить трансцендентальную медитацию по всему миру. Когда появились первые свидетельства, что трансцендентальная медитация полезна для здоровья, Махариши привлек социологов, чтобы собрать данные о снижении уровня насилия во всем мире. Они это сделали, однако к этому времени аудитория, внимавшая подобным заявлениям, сильно сократилась.

А когда прошло тридцать лет, было собрано множество статистических данных, не имевших отношения к трансцендентальной медитации, и они показали, что около 1980 года количество вооруженных конфликтов начало сокращаться и с тех пор резко пошло на спад. Было свергнуто более восьмидесяти деспотов, демократическое движение уничтожило советскую империю и продолжается до сих пор — уже в форме «арабской весны». Можно ли поверить, что все это предсказал какой-то гуру? Ответ — да или нет — требует пристального изучения древнеиндийского мировоззрения, которого и придерживался Махариши. А я лишь стоял на пороге.

А когда я шагнул за него, это было как очутиться в эпицентре духовных приключений, которым не было конца. Деваться мне было некуда, пришлось побыстрее приспосабливаться, а значит, мне пришлось рывком раздвинуть границы собственного кругозора. Махариши постоянно твердил журналистам, что земля стоит на пороге новой Эпохи Просветления. Это была разновидность древнеиндийской концепции исторических циклов, или юг, которые возникают, достигают расцвета, а затем вступают в пору упадка — и все это в масштабе тысячелетий. Махариши обращался с идеей времени крайне вольно и объявил, что человечество вот-вот совершит скачок из Кали-юги, когда люди мучительно выбирались из самых мрачных глубин невежества, в Сатья-югу, когда жизнь каждого станет счастливой и просветленной. А чтобы проложить туда путь, Махариши собрал преподавателей трансцендентальной медитации и создал из них Мировое правительство Эпохи Просветления, чьей задачей было подготовить мир к глобальному переходу на более высокий уровень сознания. Я быстро понял, что подобные заявления, которые на сторонний взгляд кажутся сущей нелепицей, в пределах организации сторонников трансцендентальной медитации следует воспринимать совершенно серьезно. Мгновенное преображение планеты в место, где царит мир и покой, обсуждали и планировали примерно так же, как «Форд» и «Дженерал Моторс» обсуждают новые модели автомобилей.

Поэтому я очутился перед дилеммой. Очевидно, что Махариши хотел вовлечь меня в бурную деятельность, кипевшую вокруг него. Я мог тянуть время и не сокращать дистанцию — по сугубо практическим соображениям. От Бостона до Вашингтона далеко, мне нужно было заниматься медицинской практикой. Однако для Махариши эти препятствия, очевидно, ничего не значили. Раз я в команде, все остальное сложится само собой. Когда я летел домой, то боролся с угрызениями совести. Идею Эпохи Просветления я поддержать никак не мог. От утверждений, будто занятия трансцендентальной медитацией способствуют миру во всем мире, мне становилось неловко. Заговорить на официальном жаргоне, принятом в среде приверженцев трансцендентальной медитации — сами они называли его просто «движение» — для меня было немыслимо.

Как выяснилось, Махариши не ставил мне никаких условий. Говорить я мог как угодно. Выбирать себе поле деятельности я волен был сам. Всяческие требования и стандарты, зачастую весьма строгие для преподавателей-участников движения, ко мне не относились. Мне предлагали карт-бланш, поскольку Махариши решил, что полностью мне доверяет. Мне показалось, что это мало чем напоминает «процесс», преобразивший Кришнамурти. В Индии подчиниться гуру, значит быть преданным ему телом и духом. А Махариши хотел всего-навсего, чтобы я выступал с докладами там, где он укажет, и присутствовал на собраниях ближнего круга. Я прибыл туда, где дороги нет. И, как любой другой смертный, надеюсь, что обрел там истину.

Как-то раз в середине ноября, когда моей дочке Канике было шесть лет, она вернулась из школы страшно расстроенная.

– Мне надо кое-что у тебя спросить, — сказала она Амите. — Мы кто — христиане или евреи?

Оказалось, что все ее одноклассники говорят о грядущих праздниках — одни о Рождестве, другие о Хануке. Им подарят подарки, они будут праздновать с родными и близкими. Но когда у Каники спросили, что она будет праздновать, она растерялась.

– Мы индусы, — объяснила Амита.

Среди самых трудных вопросов, которые стоят перед иммигрантами, — придерживаться ли и в Америке традиций и образа жизни той культуры, которую ты оставил дома, и если да, в какой степени вплетать ее в новую жизнь. «Ассимиляция» — слово в иммигрантских общинах очень важное. Иногда мы так сильно хотим, чтобы нас считали самыми настоящими американцами, что готовы забыть, похоронить культуру родной страны. Многие хотят оставить прежнюю жизнь в прошлом. У меня в Бостоне, например, есть коллега, которого зовут Роджер Камер. А в Индии его звали Радж Кумар. Однако чаще все-таки бывает, как у нас в семье — а мы хотели так или иначе сочетать индийское наследие с американским образом жизни. Мы хотели, чтобы наши дети понимали, каково их происхождение, и уважали его. А иногда традиционные пути очень даже себя оправдывают, даже в Америке, что наглядно доказал Дипак, когда пропагандировал аюрведу.

Нет ничего важнее, чем понимать, кто ты есть. Когда мы приехали в Америку, индийцев там было сравнительно мало, и держались они тише воды ниже травы. На слуху у американской общественности было совсем немного индийских имен. В сущности, одним из первых, кто привлек внимание к индийским иммигрантам, был мой брат. Парадокс состоит в том, что для этого он разъяснил западным людям преимущества традиционной индийской медицины, к которой мы в юности относились с крайним скептицизмом.

Камика задала свой вопрос, потому что почувствовала, что не такая, как все. Мы ей объяснили, что индусы празднуют не Рождество и не Хануку, а Дивали, праздник огней, символизирующий победу бога Рамы надо злом. В Индии это особый день. Даже бедняки дарят друг другу подарки, все нарядно одеваются. А Дипак, например, родился в Дивали, потому его так и назвали. Мне вдруг пришло в голову, что Канике, наверное, Дивали кажется не таким важным праздником, как Ханука или Рождество, поскольку в этот день в школе не отменяют уроки. Мы обычно праздновали его на выходных. Однако с этого дня мы с Амитой решили, что будем отмечать его в тот самый день, на который он падает. Я пошел в индийский магазинчик и купил красочный календарь со всеми религиозными праздниками. И в ближайшие несколько лет мы в Дивали брали отгул, не отводили детей в школу, устраивали им праздничный обед и дарили подарки. И даже запускали фейерверки во дворе (очень осторожно). На следующий день дети шли в школу, и друзья спрашивали у них, почему их не было.

– Мы праздновали Дивали, — весело отвечали они, а потом рассказывали, что это за праздник.

Еще мы отвечали Холи, праздник прихода ярких красок весны после серой зимы, — как положено, обсыпая друг друга разноцветной пудрой.

При этом мы всячески подталкивали детей к тому, чтобы праздновать все праздники их друзей. Амму вышла замуж за чудесного человека, католика Жозефа Секейру, и мы с семьей каждый год ходили к ним на Рождество. Для нас это был праздник веры, добрых дел и самопожертвования, безо всяких религиозных коннотаций. В какой-то год у наших детишек была няня-ирландка, и мы попросили ее помочь нам поставить и украсить елочку у нас дома. На Пасху мы красили яйца и созывали соседских ребятишек на традиционную игру — мы прятали яйца по всему дому, а дети должны были их искать, кто больше найдет. И часто ходили на бар-мицвы и делали детям карнавальные костюмы на Хэллоуин. Огромный плюс ассимиляции — то, что у тебя больше поводов для праздника, больше радости в жизни.