Читать онлайн «Медитации на Таро. Путешествие к истокам христианского герметизма». Страница 138

У магического фактора электрическая природа - либо земного, либо небесного происхождения. По природе своей он таков, что действует посредством разрядов, посредством выброса искр или вспышек. Он сухой и теплый - ему присущи характеристики огня. "Разрушенная башня" Шестнадцатого Аркана по сути является встречей двух "сухостей" - сухости башни внизу и сухости громового удара свыше; что до Аркана "Дьявол" (Аркан XV), то ему, в основном, присуще "тепло", более того, два "тепла" - тепло зла и тепло добра. Следовательно, Арканы XV и XVI суть Арканы огня, тогда как Арканы XIV и XVII суть Арканы воды. Ибо общей чертой Ангельского вдохновения и фактора роста является то, что оба они текучи - они не действуют посредством ударов или разрядов, их воздействие непрерывно. Непрерывная трансформация есть основное проявление фактора роста так же, как созидательная молния есть основное проявление магического фактора.

Два эти фактора проявляются повсюду, включая сферу человеческого интеллекта. Есть умы, принявшие сторону "воды", и им мы обязаны идеями "трансформизма": эволюции, прогресса, просвещения, природной терапии, живой традиции и т. д.; и есть иные умы, принявшие сторону "огня", которым мы обязаны идеями "креационизма": сотворения ex nihilo ("из ничто"), изобретений, выборов, хирургии и протезирования, революции и т. д. Фалес (ок. 625-547 до н. э.) полагал, что главенствующая роль в мире принадлежит фактору роста или воде, тогда как современник Фалеса Гераклит Эфесский приписывал эту роль магическому фактору огня.

У Гёте в классической сцене "Вальпургиевой ночи" ("Фауст", часть II) приверженец огня Анаксагор обсуждает с приверженцем воды Фалесом тему главенства созидательной молнии либо непрерывной трансформации в Природе. Результат этой дискуссии драматичен - Анаксагор посредством магии вызывает тройственную луну (Диана, Луна и Геката), о чем впоследствии приходится пожалеть. Так, он бросается ничком на землю, умоляя утихнуть ослепительно вспыхивающие силы, которые грозят непоправимой катастрофой. Что до Фалеса, то он приглашает Гомункулуса на веселый морской праздник ("zum heitern Meeresfeste") - на карнавал метаморфоз, на "бал" трансформизма, где Фалес восклицает:

Не следует удивляться тому, что Гёте, признавая реальное существование магического фактора огня, все же относит себя к числу сторонников фактора роста, или воды, ибо он был автором четырех трудов о метаморфизме, главной теме его жизни, - а именно о метаморфозах света и цвета (Farbenlehre), о метаморфозах растений (Metamorphose der Pflanzen), о метаморфозах животных (Metamorphose der Tiere) и, наконец, о метаморфозах человека ("Фауст"). Он верил в трансформизм, эволюцию, в традицию культурного прогресса без революции - словом, для Гёте предметом веры и поклонения было все, что течет, все, что растет без скачков и рывков. Он причислял себя к сторонникам принципа непрерывности.

Принцип непрерывности в интеллектуальной сфере наиболее полно и впечатляюще описан немецким философом Лейбницем, который, кстати говоря, больше писал по-французски и по-латыни, чем по-немецки. Мысля в соответствии с принципом непрерывности, т. е. без скачков и рывков, Лейбниц не сталкивался с пропас-тями или безднами, отделяющими одно верование от другого, или один тезис от другого, или одну группу людей от другой. Между каждым тезисом и его антитезой лежит пропасть, но Лейбниц перебрасывает через нее радужный мост непрерывности, т. е. постепенного перехода. Так же, как красный цвет постепенно переходит в оранжевый, оранжевый - в желтый, который, в свою очередь, незаметно преображается в зеленый, а тот становится голубым, синим и фиолетовым, так и каждый тезис трансформируется в свою антитезу. Так тезис "всякий центр отдельно взятой сущности (монады) свободен" и тезис "все предопределяется побудительной и конечной причиной вселенной" (учение о предустановленной гармонии) мирно уживались в радужной совокупности представлений Лейбница о мире, хотя они явно противоречат друг другу. Если бы не Лейбниц, они были бы не более и не менее противоречивы, чем красный и фиолетовый цвета радуги.

Платонизм, учение Аристотеля, схоластика, картезианство, учение Спинозы и мистицизм, - все они были для Лейбница лишь "цветами" одной радуги "вечной философии" ("philosophia perennis"), и в своих размышлениях он двигался по "зодиакальному кругу" мысли. Весь его труд был, следовательно, трудом мира, как и труд герметизма; ибо метод Лейбница есть не что иное, как чистый и простой герметизм. Именно эта "радуга мира" (принцип непрерывности) подвигла Лейбница на его всепоглощающую деятельность, направленную на осуществление двух серьезнейших задач - основание научных академий и слияние католической и реформатской Церквей.

Берлинская, Санкт-Петербургская и Венская академии наук стали плодами усилий Лейбница по внедрению "радуги мира" в практику сотрудничества между учеными всего спектра научных дисциплин западной цивилизации. Что касается усилий (предпринятых совместно с Боссюэ) по объединению католической и реформатской Церквей, то возведенный тогда интеллектуальный и нравственный мост существует по сей день, неизменно служа интенсивному двухстороннему движению, - и это сразу же вслед за Тридцатилетней войной.

Все тот же принцип непрерывности, "вода" герметизма, привел Лейбница к открытию дифференциального исчисления в математике. Ибо дифференциальное исчисление попросту представляет собой практическое приложение принципа непрерывности - текучий метод мышления вместо мышления кристаллизованного - в сфере математики. Математика бесконечно малых величин, включая дифференциальное и интегральное исчисления, - альфа и омега плавного течения мысли в математике -это и есть практическое приложение принципа непрерывности. Это результат допуска фактора роста в сферу математики, где до этого безраздельно властвовал принцип строительства.

Я воспользуюсь случаем, чтобы вызвать из забвения труд человека, который либо уже забыт, либо вовсе не был замечен, т. е. книгу инженера Шмакова "Священная Книга Тота. Великие Арканы Таро", опубликованную в России в 1916{115} или 1917 году, в которой автор чуть ли не на каждой странице пользуется дифференциальным и интегральным исчислением при рассмотрении таких проблем, как личность, Бог, свобода и вселенский порядок, сферы бытия и сознания, дух и материя и т. д. Автор этой книги (400 страниц) произвел на меня еще более глубокое впечатление тем, что вдобавок к многочисленным формулам математики бесконечно малых величин, разбросанным по всей книге, он не снизошел до перевода или хотя бы до транскрипции в латинице или кириллице длинных пассажей из книги Зогар и иных книг на древнееврейском или арамейском языке. И это великолепное презрение к популярности проявилось в то время, когда власть толпы стала беспредельной, а демагогия была нормальным явлением тех дней! Добавлю, что эта книга была большого объема и формата, напечатана славянским, латинским и древнееврейским шрифтом на самой лучшей бумаге, и опубликовал ее сам автор за собственный счет.

Да, были благородные звезды на небосклоне герметизма, и я надеюсь, что так будет всегда... Эта дань уважения к давно почившему неизвестному другу не лишена, однако, связи с темой этого письма, адресованного другому другу из ныне живущих. Ибо вклад инженера Шмакова в традицию герметизма состоит, среди прочего, в том, что им была наглядно продемонстрирована плодотворность применения математики бесконечно малых величин в той сфере, которая по праву рождения является сферой герметизма.

Перечисляя выдающихся людей, постигших Аркан фактора роста, я не могу не упомянуть человека великого ума, звезду на небе вечной философии, который вам, дорогой неизвестный друг, несомненно, известен. Это Анри Бергсон - еще один герметист милостью Божией, не имевший каких-либо внешних связей с орденами и обществами посвященных. Анри Бергсон обладал достаточной смелостью и талантом, чтобы подтвердить - со всеми его научными следствиями - принцип непрерывности и тот порядок мышления, благодаря которому постигается движение, двигаясь вместе с ним, а не останавливая его. Вот что говорит об этом он сам:

"Что до вопроса о движении, то все, что удерживается разумом, это последовательный ряд позиций: первая достигнутая точка, затем следующая, затем еще одна. Но стоит чему-либо произойти между этими точками, как наше разумение немедля вводит новые позиции, и так далее до бесконечности. Оно отказывается принимать во внимание переход... Предположим, мы опустим это представление разума о движении, отображающее его как последовательный ряд позиций. Перейдем непосредственно к движению и изучим его без каких-либо вспомогательных понятий: мы обнаружим, что оно по сути своей простое и целостное. Пойдем еще дальше; предположим, что мы сделаем так, что оно будет совпадать с одним из тех несомненно реальных и абсолютных движений, которые совершаем мы сами. На этот раз мы получаем подвижность в самой своей сущности и чувствуем, что она сливается с усилием, длительность которого есть неразделимая непрерывность... То же самое мы скажем и об изменении; разумение разбивает его на последовательные и четко обозначенные состояния, предположительно неизменные. Но стоит пристальнее присмотреться к каждому из этих состояний, замечая, как оно изменяется, и задаваясь вопросом, как оно вообще может оставаться неизменным, и нате разумение тут же спешит заменить его последовательным рядом более кратковременных состояний, которые при необходимости тоже, в свою очередь, разделяются, и так далее до бесконечности. Но мы не можем не видеть, что сущностью длительности является течение и что неподвижное, помещенное бок о бок с таким же неподвижным, никогда не составит ничего, что обладало бы длительностью. Реальны не "состояния", не те моментальные снимки, которые мы время от времени делали в ходе изменения; напротив, реально само течение, непрерывность перехода, реально само изменение... Здесь мы имеем только непрерывный поток изменения - изменения, принадлежащего самому себе в длительности, уходящей в бесконечность"{116}.