Читать онлайн «Тайные учения Тибета (сборник)». Страница 53

Лама или даже просто благочестивый мирянин запирается в своей комнате или в своем жилище. Он или совсем не выходит, или выходит только для совершения благочестивого дела: например, чтобы обойти один или несколько раз вокруг какого-нибудь храма.

В зависимости от принятого им устава, цхам-па дозволяется иметь краткие беседы с членами семьи (если он мирянин или состоящий в браке лама), со своими слугами или некоторыми редкими посетителями, если, в соответствии с обетом, он имеет право им показываться и их видеть. Часто затворнику запрещают видеть кого бы то ни было, за исключением слуг, и во время визита гость, не входя в комнату, занимаемую цхам-па, разговаривает с ним из-за занавески, так что они друг друга не видят.

Переходим к более суровому виду затворничества. Одним цхам-па разрешено видеть только своего слугу, другие дают обет молчания и сообщают слуге распоряжения письменно. Некоторые цхам-па отказываются видеть окружающий пейзаж или вообще что бы то ни было, за исключением неба, и завешивают часть окна. Затворники, подчиняющиеся еще более строгому режиму, завешивают все окна, чтобы не видеть неба: дневной свет проникает к ним через занавес или натянутую на амбразуру бумагу.

Цхам-па следующей категории не видится и не сообщается ни с кем. В этом случае еда затворника и все, что ему может потребоваться, оставляются в соседней комнате. Слуга, удаляясь, дает сигнал о своем уходе, и цхам-па тогда идет есть, пить и берет принесенный ему предмет и затем дает знать тоже сигналом, что вернулся в свою комнату. Иногда он уносит оставленную ему пищу к себе. Такие цхам-па тоже отдают приказания письменно или же вообще не позволяют себе о чем-либо просить, и тогда, что бы им ни понадобилось, они ничего потребовать не могут. Если им забывают принести еду, они вынуждены поститься.

Домашний цхам обычно не слишком затягивается, в особенности когда режим затворничества суров. Максимальная длительность такого затворничества не превышает года. Чаще всего речь идет о трех месяцах, месяце, а иногда только о нескольких днях. Миряне вообще редко проводят в уединении больше одного месяца.

Более строгому затворничеству не подходит обычное жилище цхам-па, где, несмотря на все предосторожности, шум и движение занятых мирскими делами людей проникают через слишком тонкий «барьер» закрытой двери.

Монастыри строят домики, специально предназначенные для этой цели. Есть разные типы подобных домиков. Иногда затворник может созерцать окружающий пейзаж через окно, между тем как другие жилища обнесены стенами, загораживающими вид на весь внешний мир. Стены образуют дворик, и цхам-па, не видя ничего за пределами дворика и оставаясь, в свою очередь, невидимым, может прогуливаться и сидеть на свежем воздухе.

Слуга цхам-па часто живет на кухне домика, видит своего хозяина и говорит с ним. В других случаях он живет отдельно в хижине за пределами цхам, не видится с затворником и никогда с ним не разговаривает. В стене цхам-кханга делается двойное окошечко, и цхам-па получает пищу через форточку. Как правило, он ограничивается одной трапезой, но чай подается несколько раз в день.

Специальными жилищами пользуются только монахи. Они часто живут там по нескольку лет подряд. Классический срок – три года и три месяца. Многие повторяют этот срок на протяжении своей жизни несколько раз, а некоторые заключают себя в цхам до самой смерти.

Существует затворничество еще более суровое – заточение в абсолютной темноте.

Медитация во мраке практикуется в Индии и в большинстве буддийских стран. Бирманцы строят для этой цели специальные помещения; во время моего пребывания в горах Сагхэн я видела разные варианты таких келий. Но монахи проводят в них только несколько часов. В Тибете, напротив, есть люди, живущие во мраке многие годы, и даже замурованные в этих могилах по доброй воле на всю жизнь.

Некоторые из специальных цхам-кхангов только плохо освещены и вентилируются естественным образом. Но часто, когда желательна полная темнота, затворник выбирает себе жилищем пещеру или же строит под землей келью-землянку, куда воздух подается по трубам, устроенным таким образом, что света они пропускать не могут.

Когда затворничество подходит к концу, цхам-па привыкает к свету постепенно. Чем длительнее было затворничество, тем медленнее допускается свет в его жилище. Эта операция обычно – но необязательно – выполняется самим затворником, и на нее иногда уходят многие месяцы. Сперва в перегородке цхам-кханга проделывается отверстие величиной с булавочную головку, и эту дырочку мало-помалу увеличивают до размеров маленького окна.

Название цхам-кханг относится, главным образом, к домикам, построенным по соседству с монастырем. Когда они стоят в пустынной местности в горах, они называются рите. Путешествующим по пересеченной местности – что, впрочем, в Тибете случается редко, – время от времени попадаются маленькие колонии рите-па (обитателей рите, отшельников). Их крошечные жилища разбросаны среди лесов или лепятся по каменистым откосам. Рите никогда не строят в долине. Он всегда, точно отдыхающая птица, цепляется за откос высоко над горной бездной. Выбор места для его постройки подчиняется особым законам. Основные правила сооружения рите выражены в двух строчках тибетских стихов:

Из этого следует – рите должен прислоняться к горному склону, а фасад его – возноситься над озером или, по крайней мере, над каким-нибудь потоком. Полагается также, чтобы отшельник из своего жилища мог беспрепятственно созерцать восход и заход солнца. При постройке нужно соблюдать и другие правила, в зависимости от преследуемой цели.

В рите, т. е. скоплениях некоторого числа аскетических жилищ, обитают монахи-созерцатели или монахи вообще, если особенности их духовной подготовки требуют покоя более полного, чем возможная в монастырских условиях тишина. Очень часто эти монахи не живут затворниками. Они ходят по воду к ближайшему источнику или ручью, собирают топливо, прогуливаются вокруг своего домика или располагаются для медитации перед ним на свежем воздухе. В некоторых местах уединение до такой степени совершенно, что затворничество не имеет никакого смысла.

Далеко не все рите-па – адепты «Прямого пути», но почти все они – в той или иной степени – мистики или оккультисты. Тем не менее, среди них встречаются порой и ученые, удалившиеся в пустыню для занятий, чтения или же какой-нибудь работы над книгой.

Что касается убежденных налджорпа, тех, кто карабкается по крутым подъемам «Прямого пути» или царит на вершинах тибетского мистицизма, – они никогда не объединяются, но живут в кое-как приспособленных для жилья и почти недоступных пещерах. Самая непроходимая глушь едва ли может удовлетворить их неистовую жажду одиночества.

На Западе принято думать, будто человек не может привыкнуть к слишком долгому заточению и полной изоляции. Иногда изоляция бывает слишком длительной, она вызывает серьезные мозговые нарушения, имеющие следствием отупение и полное безумие.

Для категории индивидов, служивших объектами для изучения воздействия длительной изоляции, это мнение, вероятно, не лишено оснований. Сюда относятся смотрители маяков, потерпевшие крушение или путешественники, сбившиеся с дороги в пустынной местности, одиночные заключенные и т. д. Однако эти наблюдения к тибетским отшельникам никакого отношения не имеют. Последние выходят из своего добровольного заточения в здравом уме и твердой памяти. Можно оспаривать теории, разработанные ими во время длительных медитаций, но невозможно усомниться в ясности их мышления. В конце концов, удивляться тут нечему. Эти люди подготовлены к одиночеству. Прежде чем запереться в своем цхам-кханге или уединиться в пустыне, они накапливают в памяти множество идей, долженствующих выполнять роль собеседников в уединении. Кроме того, каким бы продолжительным ни было их удаление от мира, они никогда не бывают бездеятельными. Каждый час времени, уже давно потерявшего для них значение реального фактора – они порой теряют даже ощущение дня или ночи – наполнен различными упражнениями, систематической работой над своим духовным развитием, приобретением определенных оккультных знаний или же медитацией над философскими проблемами. В общем, захваченные своими исследованиями и самонаблюдением, эти люди никогда не бывают праздными и едва замечают свое одиночество.

Мне никогда не приходилось слышать, что какой-нибудь отшельник или цхам-па жаловался, хотя бы в начале затворничества, на недостаток человеческого общества. Обыкновенно вкусившие сладость одиночества уже бывают не в состоянии снова привыкнуть к жизни в населенной местности и поддерживать отношения со своими ближними.

Что бы там ни думали, даже вне связи с религиозными доктринами или соображениями аналогичного порядка, но жизнь отшельника не лишена очарования. Когда отшельник закрывает дверь цхам-кханга или же, созерцая с вышины своей орлиной обители падающий внизу в долине первый снег, представляет себе, как этот снег на много месяцев завалит все подступы к его хижине, – он испытывает только чувство почти сладостного блаженства. Но нужно пережить все это самому, чтобы понимать всю привлекательность подобного существования.