Читать онлайн «Письма Махатм». Страница 180

Что же тогда удивительного в том, что мой английский и язык Махатмы оказались сходными! Язык Олькотта и мой также проявляют сходство в американизмах, которых я набралась от него за эти десять лет. Я, мысленно переводя все с французского, не написала бы слово «скептик» через «к», хотя Махатма написал, и когда я написала его через «с», Олькотт и Уайлдер, а также корректор поправили его. Махатма К.Х. сохранил эту привычку и придерживается ее, а я – никогда с тех пор, как уехала в Индию. Я бы никогда не написала «carbolic» вместо «carbonic», и была первой, кто заметил эту ошибку в письме Махатмы к Хьюму, в Симле, где она имела место. Подло и глупо было с его стороны его опубликовать, ведь если он говорит, что это относится к фразе, встретившейся в каком-то журнале, то это слово, правильно написанное, стоит у меня перед глазами, как и перед глазами тех учеников, которые осаждали это письмо, и поэтому, очевидно, этоlapsus calami, если вообще было какое-нибудь calam[460] при осаждении. «Разница в почерках»[461] – ой, какое большое диво! Разве Учитель К.Х. сам писал все свои письма? Сколько чел осаждали и писали их – одно только небо знает. Итак, если существует заметное различие между письмами, написанными механически одним и тем же человеком (как, например, обстоит со мной, у которой никогда не было установившегося почерка), то насколько бо`льшим может быть различие при осаждении, которое есть фотографическое воспроизведение [текста] из чьей-то головы, и я готова побиться об заклад на что угодно, что ни один чела (хотя Учителя это могут) не в состоянии дважды осадить свой почерк с одинаковой точностью; всегда будет заметная разница, – так же как ни один художник не сможет переписать картину, сохранив полное сходство (посмотрите портреты Учителя, написанные Шмихеном). Все это может быть легко понято теософами (не всеми) и теми, кто глубоко задумывался о философии и кое-что знает о ней. Кто поверит всему, что я говорю в этом письме, кроме немногих? Никто. Между тем от меня требуют объяснения, а когда оно дано (если вы хотите написать его, основываясь на фактах, я могу их дать), никто ему не верит. Все же вам приходится показать, по крайней мере, одно: оккультные проявления, письма, почерк и т.п. не могут оцениваться обычными каждодневными мерами, экспертами и т.п. Имеется не три решения, а только два: или я выдумала Учителей, их философию, написала их письма и т.д., или же нет. Если да и Учителей не существует, тогда их почерки тоже не могут существовать и я их придумала; в таком случае как можно называть меня «подделывательницей»? Тогда это мои почерки, и у меня есть право использовать их, если я так умна. Что касается изобретения философии и учения – это покажет «Тайная Доктрина». Тут я одна – с графиней в качестве свидетельницы. У меня нет никаких книг и никого, кто бы помог мне. Скажу вам, что «Тайная Доктрина» будет в двадцать раз ученее, философичнее и лучше, чем «Изида», которая будет ею «убита». Имеются сотни вещей, о которых мне разрешено говорить и объяснять их. Я покажу, что может сделать русская шпионка, мнимая подделывательница, плагиатор и т.д. Будет показано, что вся [эзотерическая] доктрина – камень в основании, фундамент всех религий; это будет доказано на основании опубликованных индийских экзотерических книг, символизм которых будет объяснен эзотерически. Будет также показана чрезвычайная ясность «Эзотерического буддизма», и правильность его доктрин будет доказана математически, геометрически, логически и научно. Ходжсон очень умен, но он недостаточно умен для истины, и она восторжествует, после чего я смогу спокойно умереть.

Бабула[462] писал письма моего Учителя, – ну уж! Пять лет спустя Хьюм обнаружил, что конверт из муниципалитета, принесенный Бабулой, был «вскрыт» мною. Какой хорошей памятью, должно быть, обладает принесший его мусульманин, чтобы помнить, что это был точно тот самый конверт! А письмо Гарстина, отнесенное к нему Мохини через два с половиной часа после того, как это письмо было положено в хранилище и исчезло оттуда? Его письмо, запечатанное и заклеенное со всеми предосторожностями, без всяких отметок в вечер доставки, какие теперь описываются, сейчас, спустя два года и пройдя через 1000 рук, будучи вскрыто Гарстином и самими экспертами, пытающимися уяснить, как его могли вскрыть, – все это теперь против меня! И ложь Хьюма. Он узнал, что такую тибетскую и непальскую бумагу можно достать под Дарджилингом. Он сказал: пока я не поехала в Дарджилинг, Учителя никогда не писали на такой бумаге. Прилагаю листок этой бумаги, чтобы вы тщательно ее рассмотрели, и при вашей памяти вы непременно ее узнаете. Это часть подлинного источника, из которого Учитель давал вам с Хьюмом первые уроки в его Музее[463] в Симле. Вы смотрели на такую бумагу много раз. Пожалуйста, после опознания пошлите ее обратно мне. Она личная, доверительная, и я прошу во имя вашей чести – не выпускайте ее из рук и никому не давайте. Никакой знаток и востоковед не поймет ничего на ней, кроме букв, которые имеют смысл для меня и ни для кого иного. Но я хочу, чтобы вы поняли и запомнили: я поехала в Дарджилинг год спустя после того, как Хьюм поссорился с К.Х., а эта бумага была у меня в Симле, когда начались первые уроки. И во всем докладе – все та же ложь, ложные свидетельства и т.п.

Ваша – уже не сломленная Е.П. Блаватская

Мой дорогой мистер Синнетт!

Делайте, что хотите, я в ваших руках. Только никак не пойму, какой может произойти вред, если сказать этим юристам, что все это ложь, никакая я не мадам Метрович[465] или другая какая-либо мадам, кроме меня самой. Это предостерегло бы их, и они перестали бы адресовать мне письма на это имя, так как они наверняка не такие уж дураки, чтобы не знать, что эта открытая клевета противозаконна. Это потому, что Бибичи обманом убедили их, что я двоемужница, даже троемужница, – вот почему они так поступают. Таким образом, может быть, очень скоро я могу получить письмо, адресованное мне как миссис Ледбитер[466] или миссис Дамодар, или меня обвинят, что я имею ребенка от Мохини или Баваджи. Кто может сказать, если ничего не опровергнуть?

Но это все пустяки. Есть нечто невыносимо противное для меня в любом скрывании своего имени. Не выношу инкогнито и смену имен. Почему я должна причинить вам еще больше хлопот, чем уже причинила? Почему вы должны терять время и деньги, чтобы приехать и встретить меня? Не делайте этого. Вещи я вышлю вперед заранее и спокойно выеду с Луизой вторым классом, проведя ночь в Бонне или Ахене (Aix la Chapelle), или где-нибудь по дороге. В Остенде комнаты станут дорогими не раньше июня. Кроме того, я могу заехать куда-нибудь поблизости. Я не знаю, когда отсюда уеду. Может, 1-го, может, 15-го. Я заплатила по это число.

Почему бы миссис Синнетт не приехать вместе с Дэнни? Что тут плохого и почему бы ей не остановиться у меня, если я найду хорошие комнаты? Я никак не смогу почувствовать себя счастливой, если ее не будет со мной – какая польза от ее пребывания в других комнатах? Только неудобства для нее и томление духа для меня.

Я написала своей тете и сестре, дала им адрес Редуэя. Все письма будут адресоваться – через него – на ваше имя, только для передачи мадам Б[лаватской]. Однако в действительности мне безразлично, будут письма или нет. В русских газетах появилась длинная прославляющая меня статья, в которой я названа «мученицей Англии». Это утешительно и заставляет меня чувствовать себя так, как будто я на самом деле была «великим русским шпионом»! Послушайте, знаете ли вы... Но вы этому никогда не поверите... Ну и не верьте, но когда-нибудь вы будете вынуждены поверить, что Гладстон тайно обращен в католическую веру. Это, несомненно, так. Думайте об этом, что хотите, но вы не в силах изменить факты. Ах, бедная Англия! Глупы и слепы те, кто стремится к разрушению Теософского общества!

Ну, об этом я должна сказать несколько слов. Вы говорите: «Мы почти безнадежны... парализованы и беспомощны. Французское и германское отделения Теософского общества практически мертвы. Лондонское движение можно оживить только в будущем, и пр.». Спрашивается: «Как это? Вы не мертвы. Графиня жива. Пока что два-три члена Общества дышат рядом с вами. В Индии оно процветает и никогда не умрет. В Америке оно превращается в великое движение. Доктору Баку, профессору Коуесу, Артуру Гебхарду и некоторым другим помогают, потому что они делают свое дело и выказывают крайнее пренебрежение к тому, что говорят, печатают или воют на улице. О, постарайтесь пробудить свою интуицию, умоляю вас, не закрывайте своих глаз из-за того, что вы не можете видеть объективно, не парализуйте субъективной помощи [1], которая налицо – живая, действенная, очевидная. Разве все вокруг вас не свидетельствует о нерушимости Общества, если мы видим, как свирепые волны, поднятые миром дуг-па, последние два года вздымались и распространялись, свирепо ударяясь, и разбили – что? Только гнилые щепки «Ноева ковчега». Разве они унесли кого-либо, достойного нашего движения? Ни одного. Вы подозреваете, что Учителя хотят покончить с этим движением? Они видят: вы не понимаете, что они делают, и жалеют об этом. Они ли виновны в том, что произошло, или мы сами?