Читать онлайн «Старая девочка». Страница 51

Правда, день спустя она приписала еще несколько страниц, которые потом, обведя аккуратно чернилами, переместила выше. Здесь было, что каждый раз, когда Горбылев заезжал к ним в школу и оставался ночевать, бабушка, убиравшая классы, на следующее утро у нее допытывалась: «Ночевал у нас, что ли? Небось, под бочком у тебя спал?» А она в ответ деланно ужасалась: «Что ты, бабушка, как это можно?»

В школе, устроившись у топившейся печки, они говорили чуть не всю ночь и действительно в основном о книгах. Рассказывали друг другу, кто что читал; сама она больше любила, когда говорил он, слушать его было очень интересно, но Горбылев вдруг решил, что она просто мало читает, потому и отмалчивается, спросил ее об этом; она уклонилась, сказала, что при коптилке совсем не читает, а так нет, по-моему, немало, и он с укоризной заметил, что коптилка — не помеха. Только один раз его поведение показалось ей странным. Ничего особенного не было, просто он весь вечер, будто чем-то недовольный, завернувшись в свою бурку, просидел у печки, а потом, отказавшись от чая, попрощался и сразу уехал.

Спустя месяц в поселке произошло событие, напрямую с ним связанное и вызвавшее множество пересудов. В волостной исполком Копейска, туда же, где ее принимали в партию, обратился за лошадьми проезжий, следовавший по делам с женой из Стерлитамака в Уфу. Холмскому он предъявил командировку, но та ему чем-то не понравилась, и он потребовал другие документы. Проезжий безропотно их выложил, и тут оказалось, что все они выписаны на разные фамилии. Его обыскали, найдя в итоге еще кучу разных поддельных удостоверений, а также меха, кольца, золотые монеты.

Дело было ясное: мазурика отправили в ЧК и там через два дня расстреляли. Но позже разнесся слух, что его попутчица оказалась с этим авантюристом случайно, и все или почти все изъятые у него вещи на самом деле ее; а за ним — другой: что Горбылев взял ее под свое покровительство и вот-вот на ней женится. Вера тогда записала в своем дневнике, что, кроме глубокого возмущения недостойным для члена партии корыстным поступком, она совершенно неожиданно для себя почувствовала и настоящую ревность. К счастью, спустя день Горбылев самолично объявился в их поселке, сказал, что это полная чушь, и у Веры отлегло от сердца.

После бесстрастных показаний Горбылева посвящать его в дело Веры Ерошкину не хотелось, он видел, что занятие это пустое. И вправду, слушая его, тот поначалу скучал. Но потом до Горбылева будто дошло, что, может быть, Вера возвращается к нему, и сразу он сделался другим. Ерошкин так и не понял, на что Горбылев рассчитывал, потому что, рассказывая о Вере, он отнюдь не скрыл, сколько еще людей, причем с куда большим основанием, чем Горбылев, считают, что Вера идет именно к ним. Но Горбылев, похоже, не сомневался, что они ему не конкуренты, и Ерошкину пришло в голову, что он рассчитывает на свои энкавэдэшные связи. Естественно, предложение принять участие в попытках остановить Веру Горбылев принял с энтузиазмом, и расстались они с Ерошкиным друг другом очень довольные.

Допрашивать Горбылева Ерошкин закончил в середине дня в субботу, и на понедельник назначил наконец Соловьева, допрос которого уже столько раз откладывался, но с Соловьевым чуть было опять не сорвалось. Тогда же, в субботу, сразу после обеда Ерошкину доложили, что разыскан и доставлен на Лубянку еще один герой Вериных дневников. Он стал бегло просматривать сопроводительные бумаги, и то, что там значилось, настолько его заинтересовало, что Ерошкин едва удержался, хотел вместо Соловьева вызвать этого новичка, в конце концов оставил, однако, всё как есть.

В воскресенье дома он снова тщательно перечитал записи Веры, касающиеся завтрашнего подследственного; она писала о нем на редкость тепло, ласково, и Ерошкину снова подумалось, что у Соловьева хорошие шансы, он в самом деле может быть тем, к кому она возвращается.

С Колей Соловьевым Вера познакомилась за полтора года до того, как вышла замуж за Корневского, и потом вспоминала его еще много лет. Про свое супружество она писала, что оно было для нее мукою, она мрачнела, даже когда просто заставала мужа дома. Корневский вряд ли был в этом повинен, наоборот, Вера отмечала, что он шел на всё, лишь бы ей угодить. Даже в мелочах: стоило за столом повести глазами, он угадывал ее желание и сразу передвигал ближе или солонку, или хлеб. С Корневским ей было так плохо, что она целыми днями думала, что ее жизнь могла сложиться совсем иначе, и чаще других вспоминала одного человека — Колю Соловьева.

Она тогда работала в школьном подотделе своего железнодорожного ведомства, работы там было мало, придумывать ее Вера не умела и потому безнадежно скучала. В комнате, где они должны были работать впятером, она часто оставалась одна, тогда выходила на лестничную клетку, облокачивалась на перила и, как в пропасть, смотрела в глубокий провал совершенно безлюдной лестницы. Однажды на этой своей позиции она заметила, что всегда в одно и то же время из двери четвертого этажа появляется молодой военный и стремглав спускается вниз, возвращается же примерно через полчаса, с той же стремительностью перешагивая длинными ногами через две ступеньки.

Убедившись, что распорядок соблюдается жестко, Вера как-то раз, совсем уж заскучав, придумала себе забаву. Завидев, что военный возвращается, она срывалась со своего наблюдательного пункта и, дробно стуча каблучками, с озабоченным видом сбегала ему навстречу. Для успеха интриги было важно не смотреть на него при этом, даже мельком. Через неделю она уже точно знала, что военный обратил на нее внимание, и изменила тактику. Теперь, пробегая мимо, она обязательно что-нибудь напевала, обычно из репертуара сестры. Особенно Вере удавалось «Ласки мои ему все новы, хоть сильный из сильнейших он; Ах, жгучих ласк твоих ожидаю, от счастья замираю, Далиле повтори, что ты мой навсегда, повтори те слова». Наконец стало ясно, что пущенная стрела попала в цель, дальше надо просто ждать.

Прошел почти месяц, на нее навалились дела, она поступила на театральные курсы, много готовилась к занятиям, в общем, Вера и думать забыла о том военном, когда он под каким-то пустяшным предлогом вдруг пришел в их отдел. Вера, как обычно, была одна, они познакомились, и он стал ее провожать, звали его Николай Николаевич Соловьев. Вера в первый же день сказала, что ей восемнадцать лет, Соловьев на это ответил, что ему уже двадцать четыре, но Вере показалось, что он, как и она, немного себе прибавил. Он ей нравился, хотя был голубоглазым и бледнолицым блондином, а она всегда предпочитала роковые страсти и смуглых брюнетов с черными глазами. Блондины казались ей бесцветными и какими-то поблекшими, немощными.