Читать онлайн «Проклятие Гоголя». Страница 37

Внутри они оказались в типичной обстановке хорошо сохранившегося итальянского фамильного замка средней руки. Войны, революции и погромы его не коснулись. Количество накопившегося за столетия хлама поражало воображение. Потемневшие до черноты портреты предков в столь же черных рамах, не чищенные десятилетиями бронзовые и медные светильники, скамьи, стулья, этажерки, книжные шкафы – все в разной степени пригодности. Полуистлевшие, изъеденные молью, а когда-то персидские ковры, не меньше изъеденные молью медвежьи и волчьи шкуры. И книги. Везде. В шкафах, на этажерках, на диванах, на скамьях, на полу. Старинные.

Однако во всем этом пыльном сумбуре была своя особенность. Обычно с пьянтеррено, который использовался по-разному – и для библиотеки, и для кухни, и для лакейской, на второй, основной этаж вела лестница разной степени массивности и красоты. Там размещались барские покои. Здесь же все было наоборот. Лестница вела не вверх, а вниз. Евгения остановилась от удивления. Выручил Гремин:

– Замок стоит на склоне холма, и основной фасад наверняка с террасы открывается в другую сторону.

Он тоже был несколько ошеломлен. Одна Марианна чувствовала себя в своей тарелке.

– Сейчас я вас провожу к графу, – прервал их смущение камердинер.

Лестница была улиткообразной формы. Но очень широкая и пологая. Мраморная.

Когда они спустились, картина изменилась до неузнаваемости: их охватило залитое солнцем пространство. Когда глаза привыкли к свету, Евгения разобралась – они находились в маленьком зале, напоминавшем атриум церкви. Кроме двух обломанных мужских торсов старинной работы и карликовых пальм, ничего не было. Атриум перетекал в длинный зал. Их разделяла только стеклянная перегородка с настежь распахнутыми двустворчатыми дверями. В глубине зала точно такая же перегородка открывалась на веранду.

В зале все было выдержано в напыщенном стиле Первой империи. Белые стены, изрезанные золотом, белая мебель, белые муранской работы люстры, обилие зеркал, наполеоновская символика, местами сильно напоминавшая ликторские топорики фашистской Италии. Посередине – огромный стеклянный стол. Точнее, огромное стекло, покоившееся на трех обломках античных колонн. Стол завален книгами. Судя по кожаным переплетам, старинными, хотя кое-где пестрели и глянцевые обложки.

Они остановились. Чувствовалось что-то недосказанное. Евгения еще раз обвела глазами зал, выполненный, надо признать, с хорошим вкусом и изяществом. И только сейчас, при вторичном осмотре, поняла, в чем заключалась причина ее дискомфорта. По залу были расставлены изысканные безделушки: традиционные скульптурки Меркурия и других богов, древнегреческие и этрусские вазы весьма приличной сохранности, сюжетные картинки. Приглядевшись, Евгения сообразила, что элегантные вещицы имели одну направленность. Порнографическую. Меркурий мастурбировал, Амур имел Психею, мраморная Леда ублажала Лебедя, группа молодых людей и девушек на греческой вазе занималась групповым сексом. Персонажи французских картинок обнажали друг друга, целовались, шлепали голеньких девушек по розовым попкам.

Хозяин появился как бы ниоткуда. Скорее всего, через боковую дверь.

– Вижу, вы уже оценили мои маленькие шалости?

Евгения, глянув на хозяина, решила: лев в старости. Человеческая развалина. Но могучая, еще нелишенная красоты. Пожилые актеры столичных театров, особенно парижских, переиграв героические роли Цезаря, Антония, Нельсона, Ричарда II, к старости располнев, поседев, с лицом, изрезанным морщинами, приобретали такой вид.

Франкини, видно, когда-то был высокого роста и могучего телосложения. Сейчас он порядком съежился и ссутулился. На нем был классический зеленоватый твидовый костюм английского сквайра, проживающего большую часть года за городом, рубашка в густую клетку, отличного качества («Хотя довоенной моды», – съязвила про себя Евгения), шерстяной галстук, венецианские бархатные узорные домашние туфли – дань семейной традиции. Массивная голова, крупное лошадиное лицо, изборожденное глубокими морщинами. Мясистые, оттопыренные уши, редкие седые волосы, без претензии зачесанные назад. Но главное – жесткий орлиный нос, почти нетронутый временем. Губы неожиданно тонкие, иронические. И руки – перевитые голубыми венами, с длинными, узловатыми пальцами. Взгляд же оставлял невнятное впечатление. Но когда вспыхивал, голубовато-стальные глаза смотрели умно и озорно.

– Марианна, сокровище мое, сто лет тебя не видел. Дай я тебя расцелую!

Можно симулировать многое, но старческий голос подделать трудно. Голос выдавал. Глухой, усталый, с надломом – голос больного, старого человека.

Он их усадил. Марианну лицом к солнцу, к свету, чтобы любоваться ей. Чувствовалось, Франкини льстило, что эта красивая девушка, неважно по каким причинам, навестила его, старика. Гремин и Евгения сели по бокам. Так они непроизвольно образовали четырехугольник вокруг стеклянного стола.

Принесли французское шампанское. Игривое «Биллекарт-Сальмон». Разговор начался.

Сперва ритуальная часть, которую взяла на себя Марианна. В совершенстве владея этим жанром, она профессионально рассказала о последних новостях: кто куда переместился, кто с кем сошелся, кто себе завел молодую любовницу, кто выдал замуж внучку или женил внука. От Евгении не ускользнуло, что Марианна избегала каких бы то ни было упоминаний о смертях. Наверное, этого тоже требовал жанр. После первых минут оживления Франкини стал сникать. Однако держал себя. Сознавая свою слабость, больше слушал. Болтовня Марианны забавляла старика нескрываемо.

Евгения ждала, когда же все-таки раздастся сакраментальное: «Хорошо, ну а теперь сознавайтесь, зачем пожаловали, зачем навестили старика, чем я могу помочь вам?» В разговорах такого рода этот момент наступал неотвратимо. На сей раз на раскачку потребовалось время. Серджо Франкини действительно хорошо знал родителей Марианны, и они действительно бывали у него дома. Правда, не здесь, а на римской квартире. И он действительно качал ее на коленке. Марианна сама обозначила грань, когда ей показалось удобным приступать к делу:

– Дядя Серджо, как здорово! Я тебя давно собиралась навестить. А тут, кстати, и повод подвернулся.

– Расскажи, детка.

– Мы с друзьями сейчас взялись написать исследование о темных, неизвестных страницах жизни Гоголя.

Франкини кивнул. Вполне осмысленно.

– Ты спросишь: зачем, почему? Так получилось. Андрэ, – Евгения отметила, что Марианна всегда представляла Гремина на французский манер: Андрэ, – будучи в Сопротивлении, воевал в партизанском отряде вместе с одним типом. – («Ба, ни хрена себе! Она и легенду взяла напрокат. Ну шустрая!») – И этот старый белогвардеец, умирая у него на руках, доверил ему свою тайну: в

Италии, мол, остались уникальные документы, позволяющие совершенно по-новому взглянуть на Гоголя. И хранятся документы в знатной семье, предки которой дружили с Гоголем. Фамилию Андрэ не расслышал – то ли Франкетти, то ли Франческини.

– Когда Андрэ рассказал мне эту историю, – говорила Марианна, – я сразу вспомнила о тебе. Ведь по материнской ветке твои предки – Альбернони – дружили с Гоголем. Дядя, голубчик, если ты нам поможешь найти документ, я тебе буду очень признательна. Ну просто очень. Очень-очень.

Франкини между тем побледнел. Он явно себя почувствовал плохо. Виски покрылись испариной. Чтобы руки не дрожали, он держал их, поставив бокал, одну другой. Сомнений не было – он что-то знал.

Наконец Франкини натужно выговорил:

– Голубушка, ты же знаешь, семейные традиции никогда не были моим увлечением. К тому же я Франкини, а не Альбернони. У меня в роду пять дожей Венеции. Искать знакомства с приезжими русскими писателями, хотя бы и известными, моим предкам не пристало.

– Тем не менее живешь ты в замке Альбернони, – уколола Марианна.

– Не отрицаю. Может быть, что-то и есть. Не думаю, но тем не менее. Если хотите, давайте пройдем в архив. Посмотрите сами.

Архив, он же библиотека, располагался на первом этаже. Хозяин шагал с трудом, с сильной одышкой, тяжело опираясь на руку Марианны. Гремин и Евгения следовали сзади.

– В библиотеке ничего нет, – шепнул Гремин на ухо Евгении, и она умилилась. Злость ее испарилась. Ей было приятно, что Гремин разговаривал с ней, как с другом, соратником. – Старик определенно врет. Будем дожимать.

Библиотека представляла собой высокий зал, по периметру в два яруса обвитый книжными шкафами. На верхний ярус вели приставные лесенки в противоположных углах. Одну стену занимали глухие шкафы.

– Здесь семейный архив, – указал Франкини.

Он распахнул ближайший шкаф. Все пространство заполняли массивные коробки из толстого картона. С пометками: «Наполеоновские войны», «Риссорджименто», «Эпоха Джолитти». Естественно, что-либо искать в этих коробках было бесполезно.