Читать онлайн «Московский гость». Страница 64

Петя Чур как будто даже и заслушался аллегорией Виктора, слишком подробно и кропотливо созидаемой. Он сочувственно кивал и причмокивал губами.

- Да, как это верно! - вставлял он. - Как это точно подмечено!

- Ах так?! - вдруг едва ли не закричал Виктор. - Вы зарабатываете деньги? Почему же вы не займетесь чем-то более полезным? Вы раньше морочили людям голову своей политической демагогией, а теперь... посмотрите, как тут все взаимосвязано, вы были партийным комедиантом, дражайший наш Красный Гигант, но мечтали, что напьетесь крови, как только возьмете трон и организуете свою диктатуру, а когда вас отстранили от дел, так заделались настоящим шутом, но воображаете, будто творите искусство...

- К черту ваше искусство! - взревел Красный Гигант. - И почему вы все только обо мне... а этот?

Он ткнул пальцем в Голубого Карлика, который переминался с ноги на ноги и взглядывал то на Кики Морову, то на Виктора, впрочем, на последнего с таким видом, будто, не имея возможности расслышать его слова, пытался угадать их смысл по шевелению его губ. И в самом деле, у этих типично "лишних людей", к которым принадлежал Виктор, людей, читавших обществу бесконечные нотации, всегда во всех беловодских неурядицах был повинен Леонид Егорович, а Антон Петрович проходил разве что под легким подозрением. С другой стороны, уж кого бы, но Антона Петровича никак не обвинишь в жажде крови. В свете этого особенно странно, до непостижимости, выглядело то обстоятельство, что эти двое нашли себя в монолитном, янусовом действе, которое к тому же выдавали за безопасную безделицу, вопреки утверждению "лишних", что они-де покушаются на высокое искусство и губят его. Как бы осознав остроту ситуации и некоторую несправедливость обвинений, обрушивающихся на Красного Гиганта и почти не затрагивающих его, Голубой Карлик печально и виновато улыбнулся. Макаронов же не мог допустить нападок на его детище. Он стерпел насилие чиновников мэрии, совершенное над Голубым Карликом, но вмешательство в жизнь "Гладкого брюха" со стороны какого-то посетителя, человека толпы, болтуна с языком без костей, вывело его из себя, и он сделал знак вышибалам.

Был в этот вечер среди посетителей еще один потенциальный смутьян, взрывоопасный субъект - Питирим Николаевич. Он не спускал увлажнившихся от чувств глаз с Шишигина, который молча и насмешливо наблюдал за происходящим. Мысли об этом человеке почти свели Греховникова с ума, и вслед за здравым суждением, что дальше так продолжаться не может, приходило неумение что-либо предпринять, но очень сильно сдобренное подсознательной готовностью в любой момент вскочить и выкинуть какой угодно, самый невероятный номер.

По-прежнему мучила Питирима Николаевича невозможность рассказать Руслану о случившемся в писательском ресторане, но теперь его более всего пугала мысль, что тот узнает правду из других источников. Изумленный мальчик потребует подробностей, а это значит, что он, Питирим Николаевич, должен будет рассказать, как Шишигин приблизился, каким взглядом смотрел на него, как медленно приседал и как наконец издал непотребный звук, возможно ли? нет, трижды, тысячу раз нет, он никогда не посмеет рассказать Руслану об этом!

И что же выходило? А вот что. Прогуливаются Питирим Николаевич и его ученик по вечернему Беловодску как по Ликею, и учитель начинает очередной урок: дружок, вселенная бесконечна. Да неужто? - восклицает пораженный юноша. - Как это может быть, учитель? Неужели это значит, что куда бы мы ни пошли, ни к какому концу не придем? Выйдя из пункта А. никакого пункта Б. не достигнем? Учитель усмехается на это дремучее невежество несостоявшегося студента. Сейчас он просветит своего приемного сына, разложит бесконечность так, что тот увидит ее прямо как на ладони. Но едва учитель направляет фонарик просвещения во тьму незнания ученика, как его пронзает мысль: да ведь ложь! все ложь! я лгу! что бы я ни сказал об этой проклятой бесконечности, все будет ложью, пока мой мальчик не знает, что Шишигин перднул мне фактически под нос!

И так было со всем. И с философией Платона, и с революцией Коперника, и с бесчеловечностью Гегеля. За что бы ни брался Питирим Николаевич, все рушилось в его руках. В воздухе летали обломки платоновских идей, и спасение от них бедный учитель находил в какой-то крысиной щели гегелевского учения. Он дошел до невероятной узости, до необходимости думать исключительно о Шишигине, а ни сам Шишигин, ни его творчество не представляли собой нечто такое, о чем можно много и разнообразно думать. Какая уж тут бесконечность!

Драма заключалась в том, что он должен был предупредить поворот событий, при котором Руслан узнает-таки правду, предупредить неким достойным, едва ли не героическим актом, но понимал, что рискует с треском провалиться, поскольку его враг был на редкость опасен. Наконец Питирим Николаевич твердо решил покончить с собственным безумием и письмом, переданным через уличного мальчишку, умолил Шишигина, с некоторым намеком на женские чары и обольщения, о свидании в "Гладком брюхе", свидании как бы маскарадном, ибо отправитель письма отнюдь не сразу откроет свое лицо, а может быть, не откроет и вовсе. Он взял у Плинтуса аванс, пообещав немедленно приступить к сочинению новой остросюжетной безделушки. Лев Исаевич, естественно, не удержался от сетований на беспутную жизнь своего талантливого работника. Да, Питирим Николаевич талантлив, бесспорно и невероятно талантлив, но лень губит его талант, и вместо того чтобы получать баснословные гонорары, обрушивая на головы читателей книжку за книжкой, он перебивается с хлеба на воду, чему виной - Лев Исаевич не устанет повторять это - только лень-матушка, знаменитая русская склонность к безделию и таковая же, не столь известная, но не менее достойная сожалений личная склонность Питирима Николаевича к прозябанию и неустроенности. Писатель выслушал все это безропотно, мало веря, что еще встретится когда-либо с Плинтусом... ведь он готовится к акту самопожертвования!

Он пригласил Руслана в кафе, собственно говоря, весь спектакль и устраивался ради мальчика, приемный сын должен увидеть, каким мужеством обладает его отец, с какой мощью его учитель мстит своим обидчикам. Впрочем, Питирим Николаевич и сам еще не знал, что сделает.

И теперь он, выложив кругленькую сумму за вино и закуски, ел и пил, радовался, что приемный сын получил возможность хоть краешком глаза взглянуть, как живут состоятельные люди, пялился на Шишигина, не замечавшего его, и ничего не предпринимал. Постепенно воспаленное воображение Питирима Николаевича перевело всех в шишигинский лагерь, и он остался в леденящем кровь одиночестве. Все в этом кафе знают, что сделал с ним Шишигин, известно это и всем в городе, и даже Руслану, и все только ждут удобной минуты, чтобы окружить его и, показывая на него пальцами, закричать: знаменитый писатель на славу отделал тебя! Эти люди теперь хотят, следуя представлению о них Льва Исаевича, бросить все дела и полностью отдаться удовольствиям сознания, что Шишигин не тронул их и всю свою мощь факира и мага обрушил на несчастного, влачащего полуголодное существование Питирима Николаевича, беловодское посмешище.

Все, кого жизнь сделала козлами отпущения и дураками, похожи друг на друга, это международный статус, обязывающий к одинаковому поведению в любой точке земного шара. Заимей сейчас Питирим Николаевич внушительную сумму и попытайся скрыться от Шишигина хотя бы даже в Гималаях, это мало что изменило бы в его личной судьбе. Следовательно, он должен, вопреки наставлениям того же Плинтуса, стремиться не к обогащению, а к исправлению своей участи, к восстановлению достоинства. Он должен встать, подойти к Шишигину и закатить ему оплеуху, - затем наступит иная жизнь, в котором, будем надеяться, отпадет необходимость писать глупые книжки для Льва Исаевича. Гордость сдавила сердце Питирима Николаевича, как мальчишеская рука сдавливает жалкое тельце лягушки. Он был на грани истерики. И когда вышибалы окружили Виктора, а его спутники пустились в объяснения с владельцем кафе, он сказал себе: час пробил! - а ученику небрежно бросил:

- Налей вина!

- Токайского... или как? - блеснул умением ориентироваться в сладкой жизни Руслан.

Питирим Николаевич посмотрел на него взглядом поднявшегося из гроба мертвеца.

- Вина... - прохрипел он.

Напуганный непонятным поведением учителя Руслан вскочил, взял со стола первую подвернувшуюся бутылку и приготовился склониться над бокалами, да так и замер, ибо учитель внезапно тоже встал и словно сомнамбула побрел прочь.

- Ну... ну! - угрожающе выдыхал, выпихивал из себя Питирим Николаевич.

Шишигин, сидевший за отдельным столиком, поднял глаза и внимательно посмотрел на Греховникова, который медленно, трудно приближался к нему, выставляя вперед руку ладонью вверх, как если бы шел к собрату по перу за милостыней. Но так расположилась его рука просто от бессилия, оттого, что Питирим Николаевич был настроен грозно и был даже готов погибнуть в драке с загадочным Шишигиным, о котором ничего толком нельзя было сказать, но при всем таком своем настроении совершенно не понимал или забыл, что нужно сделать, чтобы накопившаяся в нем гроза вышла наружу. Она закупорилась, затворилась в его грудной клетке, и подобное происходило с Греховниковым впервые. Причиной же этого состояния было то, что чем сильнее желал Питирим Николаевич отомстить Шишигину за свое унижение, тем сильнее боялся его и тем яснее сознавал, что Шишигин не обыкновенный смертный, которому можно запросто плюнуть в рожу, что Шишигин, может быть, куда опаснее даже того зловещего испортившего воздух фокусника, каким он предстал, когда выпустил из штанов змея. Но спускать Шишигину оскорбление только за то, что он обладает необыкновенными дарованиями, Питирим Николаевич не мог, по крайней мере больше не мог, и он приближался к врагу, повторяя свое "ну", и странным образом находил поддержку и укрепление духа в вопросе, почему же Шишигин, обладая незаурядными, может быть сверхъестественными способностями, пишет скверные книжки.