Читать онлайн «Сатанинские стихи». Страница 166

Мишала, обняв мать, велела отцу перестать измываться. Господин Ахтар впервые увидел печать смерти, горящую на челе дочери и выкачивающую из неё силы, как воздух из шины. Мишала рассказала ему о раке и об обещании провидицы Айши, что в Мекке произойдёт чудо и она полностью исцелится.

— Тогда давай полетим в Мекку с тобой, немедленно, — уговаривал отец. — Зачем идти, если ты можешь добраться туда аэробусом?

Но Мишала была непреклонна.

— Ты должен уйти, — сказала она отцу. — Только верный может заставить это случиться. Мамочка позаботится обо мне.

Господин Курейши на лимузине беспомощно присоединился к Мирзе Саиду в тылу процессии, постоянно посылая одного из двух служащих, сопровождающих его на мотоциклах, узнать у Мишалы, не нужно ли ей еды, медикаментов, тумс-ап-колы, чего-нибудь вообще. Мишала отвергала все его предложения, и спустя три дня — потому что банковское дело есть банковское дело — господин Курейши отбыл в город, оставляя позади одного из своих мотоциклетных чапраси[199] обслуживать женщин.

— Распоряжайтесь им, как пожелаете, — сказал он. — Не будьте глупы. Делайте это так же легко, как вы умеете.

Через день после отъезда господина Курейши чапраси Гул Мухаммед бросил мотоцикл и присоединился к пешим паломникам, повязав платок вокруг головы в знак преданности. Айша не сказала ничто, но, увидев, что скутервала[200] присоединился к шествию, она задиристо усмехнулась, напомнив Мирзе Саиду, что была, в конце концов, не только фигурой из грёз, но и молодой девушкой из-плоти-и-крови.

Госпожа Курейши начала жаловаться. Краткий контакт с прежней жизнью нарушил её решительность, и теперь, когда было слишком поздно, она принялась постоянно размышлять о вечеринках и мягких подушках и стаканах охлаждённого свежего лайма с содой. Внезапно ей показалось совершенно безрассудным, что персона её происхождения решила ходить босиком, словно простой подметальщик. Она появилась перед Мирзой Саидом с заискивающим выражением на лице.

— Саид, сынок, ты совсем ненавидишь меня? — подлизывалась она, размещая свои пышные формы прямо перед ним в жалкой пародии на кокетство.

Саид был потрясён её гримасой.

— Конечно, нет, — сумел промолвить он.

— Но это так, ты ненавидишь меня, и мои дела безнадёжны, — заигрывала она.

— Аммиджи[201], — сглотнул Саид, — что вы несёте?

— Но ведь я всегда говорила с вами грубо.

— Пожалуйста, забудем об этом, — произнёс Саид, смущённый её поведением, но она не прекращала.

— Вы должны знать: это потому, что я люблю её, глупую; не так ли? Любовь, похожая на сон, — добавила госпожа Курейши, — счастливой сделала мой дом.

— Всё кружится, всё кружится вокруг самой любви, — согласился Мирза Саид, пытаясь проникнуться духом беседы.

— Крепче стали и оков, сильнее клятв и выше слов{1349}, — подтвердила госпожа Курейши. — Она оказалась сильнее моего гнева. Теперь я должна доказать вам это, поехав с вами на Вашем моторе{1350}.

Мирза Саид поклонился.

— Он Ваш, Аммиджи.

— Тогда не попросите ли вы, чтобы эти два деревенских джентльмена сели впереди рядом с вами? Леди должны быть защищены, не так ли?

— Так, — ответил он.

История деревни, направляющейся к морю, разнеслась по всей стране, и на девятую неделю паломников начали донимать журналисты, местные политиканы в поиске голосов, бизнесмены, готовые поддержать марш, если только ятрис согласятся носить «сэндвичи»{1351} с рекламой всевозможных товаров и услуг, иностранные туристы, жаждущие тайн Востока, ностальгирующие гандианцы{1352} и того рода стервятники в человеческом обличии, что ходят на автогонки поглазеть на аварии. Видя хозяйку хамелеоновых бабочек и способ, которым они облачают девочку Айшу и обеспечивают её единственной твёрдой пищей, эти визитёры были поражены и отступались с сумбуром в голове, то бишь с такой дырой в привычной картине мира, которую было совершенно невозможно залатать. Фотографии Айши появлялись во всех газетах, и паломники даже приняли рекламные щиты, на которых красавицы-лепидоптеры были изображены втрое больше настоящего размера под слоганами Наши ткани столь же тонки, как крылышко бабочки, или что-нибудь в этом духе. Затем более тревожные новости добрались до них. Некоторые экстремистские религиозные группировки выпустили заявления, осуждающие «хадж Айши» как попытку «похитить» народное внимание и «подхлестнуть коммуналистические настроения». Стали распространяться листовки (Мишала подобрала их на дороге), в которых сообщалось, что «Падьятра, или пешее паломничество, есть древняя, доисламская традиция национальной культуры — не импортированная собственность иммигрантов-Моголов». А также: «Присвоение этой традиции так называемой Айшей Бибиджи — вопиющее и преднамеренное распаление и без того непростой ситуации».

— Неприятностей не будет, — заверила кахин, нарушая тишину.

Джабраилу снится пригород:

По мере того, как хадж Айши приближался к Сарангу{1353} — самому дальнему пригороду великого мегаполиса на Аравийском море, к которому вела невероятная девушка, — визиты журналистов, политиков и полицейских всё учащались. Сперва полиция угрожала разогнать марш насильственно; однако политические деятели уведомили, что это будет слишком походить на сектантскую акцию и может привести к вспышкам общественного насилия сверху донизу по всей стране. В конечном итоге полицейское руководство согласилось разрешить шествие, но угрожающе прокудахтало о «невозможности гарантировать безопасные пути» для паломничества.

Мишала Ахтар заявила:

— Идём дальше.

Окрестности Саранга были обязаны своим относительным изобилием наличию важных угольных месторождений неподалёку. Оказалось, что шахтёры Саранга — мужчины, чья жизнь проходила в унылом бурении туннелей сквозь землю (можно сказать, в её «разделении»), — не могли переварить мысль о том, что какая-то девчонка сможет сделать то же самое с морем одним взмахом руки. Кадры нескольких коммуналистических группировок хорошо потрудились, подстрекая шахтёров к насилию, и в результате действий этих провокаторов сформировалась толпа, несущая транспаранты с требованиями: НЕТ ИСЛАМСКОЙ ПАДЬЯТРЕ! БАБОЧКИНА ВЕДЬМА, ИДИ ДОМОЙ{1354}.

В ночь накануне входа в Саранг Мирза Саид произнёс очередное напрасное обращение к пилигримам.