Читать онлайн «Желтоглазые крокодилы». Страница 126

Жозефина осталась позади. Одна. Мать не оборачивалась. Жозефина видела, как она пытается преодолеть стену воды, ее отбрасывало назад, но она вновь бросалась к берегу, поддерживая рукой бесчувственную Ирис. Она видела, как мать с сестрой преодолели роковую черту. Она видела отца, который что-то кричал на пляже. Ей стало жалко его, и она попыталась подражать матери, плыть тем же брассом, глубоко погружая голову, одну руку вытянув в направлении берега, штурмуя волны, которые становились все выше, все сильнее… Она глотала соленую воду, отплевывалась, в глаза попадал песок. «Не плакать, — повторяла она, — не плакать, я зря потрачу силы, если буду плакать». Она вдруг очень отчетливо вспомнила эту фразу: «Не плакать…» Она бросалась вперед раз за разом, пока наконец волна не вынесла ее к берегу, прямо к отцу, который, зайдя в море по пояс, протягивал к ней руки и громко звал ее… Он выдернул ее из волны и унес, повторяя «Преступница, преступница, преступница». Что было потом — она уже не помнила. И они больше никогда об этом не говорили.

Из зеркала на нее смотрела утопленница. «Ну и нечего волноваться, — сказала она отражению. — Ты тогда спаслась, должна была умереть, но тебе протянули руку помощи, рука эта вытащила тебя из волны на берег; так что не бойся, никогда ничего больше не бойся, ты не одинока, Жозефина, ты не одинока».

Она внезапно уверилась: да, не одинока.

Ты переживешь этот взгляд Луки так же, как пережила взгляд матери, которая бросила тебя в открытом море, даже ни разу не обернувшись.

Она вытерла лицо полотенцем, привела в порядок прическу и припудрила нос.

В холле отеля ее ждала девочка. Ее маленькая девочка, ее любовь. Жизнь продолжается, все возвращается на круги своя. Жизнь порой смешит тебя, а порой расстраивает до слез. Но это жизнь, Жозефина, доверься ей. Жизнь — как человек, и с ней надо обращаться, как с партнером по танцу. Она кружит тебя в вальсе, иногда заставляет выпить горькую чашу, и ты думаешь, что сейчас умрешь, но она хватает тебя за волосы и поднимает, и танец продолжается. Иногда она наступает тебе на ноги, иногда вертит тобой до головокружения. Надо жить, словно в танце, не останавливаясь, не жалея себя, не обвиняя других, не напиваясь, не заглушая боль таблетками. Вальсировать, вальсировать, вальсировать. Брать препятствия, которые она создает на твоем пути, чтобы сделать тебя сильнее, увереннее. После того случая в море она стала страстно, с ожесточением учиться, с головой погрузилась в занятия, создала свою собственную жизнь. Следующая волна унесла Антуана, но и это она пережила. Будут и другие волны, но она уже знает, что у нее есть силы все преодолеть и непременно выплыть. «Вот это и есть жизнь», — убежденно сказала она, взглянув в зеркало. — «Волны, волны…»

Она посмотрела на женщину в зеркале. Та улыбалась спокойно и умиротворенно. Жозефина сделала глубокий вдох и пошла к Гортензии.

Воскресный вечер. Самолет на Париж только что оторвался от взлетной полосы аэропорта Кеннеди. Филипп взглянул на жену: Ирис полулежала в кресле, прикрыв глаза. Они практически не разговаривали со вчерашнего ужина в «Астории» по поводу закрытия фестиваля. Утром они поздно встали и позавтракали в молчании. Филипп сказал: «У меня еще две встречи, увидимся в отеле в пять и поедем в аэропорт. Пройдись по магазинам, прогуляйся, погода хорошая». Она не ответила, в белом гостиничном пеньюаре она казалась мраморной статуей — безмолвная и неподвижная. Глаза ее глядели в пустоту. Он оставил ей деньги на такси и на музей. «Сегодня воскресенье, музеи открыты, сходи». Он ушел — а она так и не промолвила ни слова. Вечером машина увезла их в аэропорт. Два места в первом классе, место назначения — аэропорт Шарля де Голля. Усевшись в кресло, она сразу подозвала проводницу и попросила не будить ее до конца полета. Надела маску на глаза, повернулась к нему и сказала: «Ты не против, если я посплю, я совсем без сил, такая поездка на выходные не для меня, очень выматывает».

Он смотрел, как она спит. Когда не видно чудных синих глаз — она такая же, как все элегантные дамы, путешествующие первым классом. Удобно устроилась в кресле, мерно дышит. Но он знал, что она не спит. Вновь переживает события прошедшего дня.

Я все знаю, Ирис, хотелось ему сказать. Я все знаю, потому что я все это организовал.

Прибытие на Манхэттен. Огромный лимузин отвез их в отель. Она щебетала, как маленькая девочка, дивилась на невиданную для ноября чудную погоду, радостно смотрела по сторонам, замечая то необычное здание, то огромный рекламный щит. В отеле она тут же набросилась на культурную хронику в газетах. Было объявлено о приезде Габора Минара, «знаменитого европейского режиссера, с которым мечтают работать все актрисы. Ему недостает лишь контракта с американской студией, чтобы он стал величайшим современным кинодеятелем, — писал журналист из „Нью-Йорк Таймс“, — и контракт этот не за горами. Ходят слухи, что он договорился о встрече с Джо Шренкелем». Она читала статьи от начала до конца, не пропуская ни строчки, едва удосуживаясь поднять голову, чтобы ответить на его вопрос. «На какие фильмы ты бы хотела пойти?» — спросил он, проглядывая программу фестиваля. Она ответила: «На твой выбор, я тебе доверяю», и рассеянно, привычно улыбнулась. В субботу они обедали у «Бернардена» с друзьями, которые тоже приехали из Парижа. Ирис разговаривала односложно: «Да… нет… это прекрасно…», и Филипп чувствовал, что ее занимает одна-единственная цель: встреча с Габором. В первый вечер, собираясь на вечеринку, она три раза переодевалась, меняла серьги и сумочки. Нет, слишком благопристойно, говорили ее сдвинутые брови, этакая гранд-дама, надо что-то более богемное. Когда фильм Габора Минара закончился, вдруг выяснилось, что сам он не приехал. По программе он должен был сказать речь и ответить на вопросы зрителей. Когда в зале зажгли свет, организатор объявил, что режиссер не придет. Все были ужасно разочарованы. Наутро выяснилось, что ночью он праздновал в одном из джаз-клубов Гарлема. Один раздосадованный продюсер заявил, что на него никогда нельзя положиться. Надо подстраиваться под его капризы. А может он именно поэтому и делает такие мощные фильмы, заметил другой. На завтраке все только и говорили, что о Габоре Минаре. После обеда они посмотрели другие фильмы. Ирис сидела рядом и ерзала на стуле, пока перед ней не уселся опоздавший зритель. Тогда она застыла в кресле, и в ее неподвижности была одна надежда: увидеть Габора. Он побоялся накрыть ее руку ладонью, вдруг она подскочит, как отпущенная пружина. Вечером Ирис опять тщательно готовилась к встрече. Хоровод платьев — придирчивые взгляды, хоровод туфель — недовольные взгляды, хоровод украшений — оценивающие взгляды. Это был торжественный ужин. Он не мог не прийти. Он был почетным гостем. Она выбрала длинное вечернее платье из пармской тафты, подчеркивающее ее огромные глаза, длинную шею и грациозную осанку. Филипп подумал, глядя на нее, что она напоминает длинную гибкую синеглазую лиану. Она одевалась и напевала, а до лифта почти бежала, и платье летело за ней.