Читать онлайн «Цвет волшебства (сборник)». Страница 273

— Не захотело с нами связываться, — поддакнул декан.

— Вполне разумная стратегия выживания, — завершил Чудакулли. — До определённого момента.

Думминг закатил глаза. Когда продумываешь идею в голове, всё получается так красиво. Начитаешься всяких старых книжек, а потом сядешь и думаешь, думаешь, ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ думаешь, пока не родится и не сложится, кирпичик к кирпичику, изящная теория. Но стоит поделиться своими выводами со старшими волшебниками, как тут же кто-нибудь из них — это уж как пить дать! — вылезет с совершенно ИДИОТСКИМ вопросом. И ответа на этот вопрос не будет. Ну разве можно работать в окружении столь ограниченных умов? Воскликни какой-нибудь бог: «Да будет свет!» — именно волшебники первым делом поинтересуются: «А зачем? Лично нам и в темноте неплохо живётся».

Старые, заскорузлые умы, и в этом вся проблема. Думминг не особо держался за старые традиции. Ему было далеко за двадцать, но он уже занимал достаточно важный пост, а следовательно, представлял собой заманчивую мишень для амбициозного университетского молодняка. Вернее, представлял бы, если бы этот самый молодняк не просиживал целые ночи за Гексом, пока глаза не закипали.

Но в общем и целом карьера Думминга не интересовала. Он был бы абсолютно счастлив, если бы его всего-навсего ВЫСЛУШАЛИ, не прерывая замечаниями вроде: «Хорошая работа, господин Тупс, но однажды, давным-давно, мы это уже пробовали, и ничегошеньки не получилось», либо: «Денег под такое всё равно не вышибить», либо, самое кошмарное: «Да уж, а вот в прошлые времена были вписать существительное, кстати, помните старика вписать прозвище, который скончался лет пятьдесят назад, Думминг, конечно, слишком молод и не может его помнить — так вот, уж он-то знал толк в вписать существительное.»

Мёртвое университетское наследие тяжким грузом давило на плечи Думминга Тупса. А сверху этого наследия вдобавок взгромоздились ныне старшие волшебники. И пытались там подпрыгивать.

Они даже не пытались научиться ничему новому и помнили только одно: как славно было в старые добрые времена. Они спорили и ругались друг с другом, будто дети малые, и единственный, кто порой говорил хоть что-то осмысленное, — это орангутан-библиотекарь.

Думминг принялся свирепо ворошить палкой в костре.

Из веток волшебники соорудили для госпожи Герпес грубый, зато вполне благопристойный шалаш, куда домоправительница и удалилась, пожелав всем спокойной ночи и целомудренно прикрыв вход большими пальмовыми листьями.

— Очень достойная дама, эта госпожа Герпес, — одобрил Чудакулли. — Пожалуй, и я подремлю чуток.

С другой стороны костра уже доносилось чьё-то сладкое похрапывание.

— Думаю, нам стоить выставить дежурного, — высказался Думминг.

— Отличная идея, — похвалил, удаляясь, Чудакулли.

Скрипнув зубами, Думминг повернулся к библиотекарю, который временно возвратился на землю двуногих. Орангутан, мрачно завернувшись в одеяло, смотрел на огонь.

— Пусть даже мы, так сказать, и не дома, надеюсь, хоть ты чувствуешь себя здесь как дома?

Библиотекарь отрицательно покачал головой.

— Кстати, в этом месте есть ещё одна странность, которая меня беспокоит.

— У-ук?

— Древесина. Меня никто не слушает, но это важно. Мы сюда много чего натаскали для костра, и всё это обычная древесина. Ты заметил? Ни тебе мусора, ни дырявых башмаков. Никаких следов цивилизации. Только… самая обычная древесина.

— У-ук?

— Из чего следует, что мы довольно далеко от судоходных путей… О нет… борись с собой, борись!

Библиотекарь отчаянно морщил нос.

— Быстро! Сосредоточься… У тебя есть руки, есть ноги! Не ножки, а именно ноги!

Библиотекарь с несчастным видом кивнул. И чихнул.

— А-ук? — произнёс он, обретая наконец более или менее стабильную форму.

— Что ж, — удрученно отозвался Думминг. — По крайней мере, на этот раз ты превратился в нечто одушевленное. Хотя для пингвина ты несколько великоват. Видимо, твой организм всё-таки борется, пытаясь перевоплощаться во всё более близкие тебе формы.

— А-ук?

— Но вот что забавно: по-видимому, рыжая шерсть является доминантной чертой…

Библиотекарь наградил его суровым взглядом, отвернулся и, переваливаясь, отошёл на несколько шагов, где снова уселся, повернувшись к Думмингу спиной.

Думминг осмотрелся по сторонам. Что ж, похоже, дежурить придётся ему — хотя бы потому, что больше добровольцев не было. Ничего удивительного…

В листве деревьев порхали какие-то мелкие твари. Море фосфоресцировало. Звёзды светили.

Он поднял глаза к небу. По крайней мере, оно никогда не подве…

И вдруг он увидел, что ещё здесь неправильно.

— Аркканцлер!

«Ну, и давно ты обезумел?» Не самый лучший способ завести беседу… Как бы всё-таки начать?

— Гм-м, э-э… Вот уж не ожидал встретить здесь гнома, — промямлил Ринсвинд.

— О, нашу семейку принесло сюда из Фигли-фьорда. Я тогда ещё под стол пешком ходил, — откликнулся Безумный. — Мы собирались проплыть чуток вдоль бережка, а тут вдруг, откуда ни возьмись, ураган. Потом — шарах-бабах! — корабль в щепки и мы по колено в попугаях. Но могло быть и хуже. Дома я бы торчал в холодной, промозглой шахте, ковырял бы породу, а тут земля возможностей. Здесь гном может стать большим человеком.

— В самом деле, — отозвался Ринсвинд, стараясь, чтобы его лицо ничего не выражало.

— Но смотреть на остальных сверху вниз — это, конечно, плохо, — продолжал Безумный.

— Разумеется.

— В общем, мы осели, стали обживаться. Теперь у отца сеть чертовских булочных в Пугалоу.

— Торгуете гномьим хлебом?

— Точняк! С гномьим хлебом любой кишащий чертовскими акулами океан одолеешь, — кивнул Безумный. — Кабы не этот хлебец, мы б…

— …Не забили всех тех акул до смерти?

— А ты, гляжу, знаешь толк в хлебе насущном!

— Слушай, этот Пугалоу — большой город? Там есть пристань?

— Треплются, что есть. Сам-то я там не был. Предпочитаю вольное житье-бытье.

Земля содрогнулась. Ветра не было, но кусты вдоль дороги закачались.

— Вроде как буря идет, — заметил Ринсвинд.

— Чо-чо?

— Ну, это такая штука. Когда дождь.

— Летающую корову через косяк! И ты веришь в эту ерунду? Дедушка, бывало, тоже как наберётся пива, так заводит свою шарманку. Старые сказки всё это. Штоб с неба падала вода? Побереги мои уши!

— А что, здесь такого никогда не бывает?

— Конечно, нет!

— А у нас дождь идёт сплошь и рядом, — сообщил Ринсвинд.

— Н-да? И как вода забирается на небо? Она ведь тяжёлая.

— Ну… она… это… Её солнце высасывает. Типа того.

— Как так?

— Не знаю. Высасывает, и всё.

— А потом вода падает обратно?

— Да!

— На халяву?

— Ты что, никогда дождя не видел?

— Слуш, всем известно: вода течёт глубоко под землей. И это разумно. Вода тяжёлая, вот и просачивается туда. Ни разу не видел, штоб вода текла в воздухе, друг.

— А как, по-твоему, вода попадает на землю?

Лицо Безумного приняло изумленное выражение.

— А как на землю попадают горы?

— Горы? Они просто есть, и всё!

— Да чо ты говоришь? Стало быть, с неба они не падают?

— Разумеется нет! Они ведь гораздо тяжелее воздуха!

— А вода не тяжелее? В повозке у меня есть пара бидонов, поди подними — пупок развяжется!

— Слушай, здесь что, даже рек нет?

— Ну конечно есть! Здесь, дружище, всего навалом!

— И как, по-твоему, вода попадает в реки?

Безумный озадаченно посмотрел на Ринсвинда.

— А зачем в реках вода? Чо ей там делать-то?

— Ну, течь, впадать в море…

— Там, откуда ты пришел, вы чо, позволяете речной воде утекать в море?! Вот уроды!

— Что значит «позволяем»?! Это просто… происходит само по себе. Реки всегда впадают в море.

Безумный ответил ему долгим тяжёлым взглядом.

— Точняк. И после этого МЕНЯ считают сумасшедшим, — произнёс он.

Ринсвинд махнул рукой, заканчивая бессмысленный спор. На небе не было ни облачка. Но земля всё равно содрогалась.

Аркканцлер Чудакулли так посмотрел на небо, словно оно нанесло ему личное оскорбление.

— Что, ни одной звездочки? — уточнил он.

— Если выражаться точнее, ни одного знакомого СОЗВЕЗДИЯ, — подтвердил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Однако мы насчитали три тысячи сто девяносто одно созвездие, которое, к примеру, вполне могло бы сойти за Треугольник. Правда, декан утверждает, что некоторые из них считать не следует, поскольку они друг с другом пересекаются…

— А вот я даже ни единой звездочки не узнаю, — похвастался главный философ.