Читать онлайн «Падение царского режима. Том 4». Страница 89

Когда с оттиском в руках я сообщил А. А. Вырубовой только что приведенные мною соображения, то она, отказавшись от мысли о широкой популяризации имени Распутина, убедительно стала меня просить о выдаче разрешения на выпуск небольшого числа этого издания для раздачи в среде лиц, хорошо к Распутину относящихся, с условием переработки автором книги отмеченных мною мест. В виду этого я, переговорив с автором, направил его с письмом к С. Е. Виссарионову, а последнему, несмотря на вторично повторенные им те же соображения, по телефону передал пожелание А. А. Вырубовой и попросил его помочь автору советом по поводу надлежащих исправлений его труда, а затем передать мою просьбу ген. Адабашу о выдаче разрешения на это издание хотя бы в форме «на правах рукописи». Несмотря на все эти усилия, мною приложенные к удовлетворению желания Вырубовой, ген. Адабаш оттягивал выдачу пропускного свидетельства, и А. А. Вырубова еще раз об этом деле мне напомнила, а я в свою очередь через С. Е. Виссарионова ген. Адабашу; в этих переговорах время затянулось, и я не знаю, была ли выпущена после моего ухода эта книга или нет; что же касается автора, то, по просьбе А. А. Вырубовой, мне пришлось еще раз с ним встретиться по поводу его жалобы на чинов полиции за проявленное ими в отношении его недостаточно корректное поведение при составлении, по его требованию, протокола по делу, имевшему для него личный интерес. Передав об этом А. А. Вырубовой и сказав ему, что мною будут приняты соответствующие меры воздействия, я, узнав от чинов полиции обстановку этого происшествия, признал свое дальнейшее вмешательство в это дело неудобным.

[Празднование юбилея Горемыкина. Письмо Распутина о назначении Горемыкина канцлером. Проект А. Н. Хвостова об усилении правого крыла государственного совета. Борьба против гр. Игнатьева. Назначение на его место Кульчицкого. Лицемерие Распутина в отношении к царской семье. Попустительство министров. Конспиративность денежных операций Распутина. Дружеские отношения А. Н. Хвостова к Белецкому. Направление к Белецкому просителей от Распутина и конспиративность их приема. Характер и количество просьб Распутина.]

Не менее характерным делом, подтверждающим мой вышеобъясненный вывод, является история с письмом Распутина о Горемыкине. Я уже ранее говорил о том участии, которое я, еще до вступления в должность товарища министра внутренних дел, желая заручиться расположением к себе Горемыкина, принимал, в устройстве юбилея Горемыкина. Исключительно, благодаря только настойчивости кн. Андроникова, юбилей вышел из сферы семейного празднования и получил полуофициальный характер, причем кн. Андроников, угадывая желание И. Л. Горемыкина, приложил все усилия к тому, чтобы об этом юбилее узнали заранее не только некоторые члены императорской фамилии, в том числе и вел. кн. Николай Николаевич, дарившие И. Л. Горемыкина знаками доброжелательного к нему отношения, но и государь, государыня и вдовствующая императрица. Когда И. Л. Горемыкин был осчастливлен получением от августейших особ поздравительных телеграмм, то Андроников, идя далее по пути осуществления пожеланий И. Л. Горемыкина, в соответствующих, с приложением составленного мною юбилейного очерка, письмах своих к гр. Фредериксу, Воейкову и Шервашидзе, провел мысль о том, что наилучшим и показательным примером августейшего доверия и признательности за труды И. Л. Горемыкина на пользу престола и родины было бы пожалование его присвоенным членам императорской фамилии орденом Андрея Первозванного, который имел из числа высоких сановников только председатель государственного совета Куломзин. Затем кн. Андроников высказал ту же мысль и Распутину и А. А. Вырубовой. Результатом всего этого было пожалование Горемыкину, в скорости после его юбилея, означенного выше ордена при высочайшем высокомилостивом рескрипте.

После этого, когда последовала смена некоторых министров, подписавших петицию о поддержании пожеланий Государственной Думы по вопросу о кабинете общественного доверия как в прессе, так в думских и правительственных кругах очень упорно заговорили об уходе министра иностранных дел С. Д. Сазонова, также подписавшего упомянутую выше петицию, и о принятии Горемыкиным на себя обязанностей по должности министра иностранных дел с назначением его вице-канцлером или канцлером Российской империи по примеру князя Горчакова. Поверяя эти слухи у кн. Андроникова, я понял со слов князя, что это не праздные разговоры, так как он нисколько не сомневался в том, что постепенно все министры, присоединившиеся к выступлению Государственной Думы, уйдут из состава кабинета, и что Горемыкин вообще вопросам иностранной политики придает большое значение; но кн. Андроников находил, что появившиеся по этому поводу газетные заметки только вредят делу и отдаляют уход Сазонова. Так как вопрос о министерстве иностранных дел меня мало интересовал, а затем означенные выше газетные слухи прекратились, то, будучи занят по вступлении в должность, другими делами, я совершенно забыл об этом предмете.

Но в один из своих очередных докладов Мануйлов мне передал, что он случайно, как секретарь редакции «Вечернего Времени», на своем дежурстве, познакомился с сыном почтенного и уважаемого сенатора Кузьминского[*], авиатором Кузьминским, который предложил редакции купить у него письмо Распутина к высоким особам с просьбой о пожаловании Горемыкина, как в письме написано, «канцлером»; при этом Мануйлов добавил, что Кузьминский ему заявил, что если редакция откажется от приобретения этого письма, то он продаст его газете «Речь», как органу конституционно-демократической партии, которая собирает материалы для разоблачения Распутина. В виду этого он, Мануйлов, понимая, как мой сотрудник, серьезность положения, в случае перехода этого письма, пред открытием сессии Государственной Думы, в руки означенной партии, постарался отговорить Кузьминского от этой мысли и, отказавшись, в наших же интересах, от покупки этого письма для своей редакции, просил Кузьминского зайти к нему на следующий день, заверив Кузьминского, что он, быть может, сумеет дать возможность Кузьминскому поместить письмо в надежные руки, так как Кузьминский хотя и сильно нуждался в деньгах, но, по словам Мануйлова, он сам хотел, в интересах семейных, использовать это письмо, с возможно меньшими последствиями его огласки. В подлинности письма Мануйлов не сомневался, так как почерк Распутина хорошо знал. Помимо тех соображений, которые мне высказал Мануйлов, меня тревожило также и то обстоятельство, что дело касалось сына человека, с которым я около года под его председательствованием работал в одном департаменте сената и к которому я относился с уважением, и Горемыкина, с которым был в хороших отношениях и который в этот период просил меня собрать для него лично сведения о брате авиатора, третьем сыне сенатора Кузьминского, сделавшем предложение любимой племяннице Горемыкина.

В виду всех этих соображений, о которых я не счел нужным говорить Мануйлову, а о последнем я даже не передавал впоследствии и А. А. Вырубовой, я решил письмо это выкупить у Кузьминского и согласился на предложенный Мануйловым план, заключавшийся в том, что, когда к нему придет Кузьминский, то он позвонит по другому телефону мне, и я должен буду сейчас же к нему в редакцию прислать кого-либо из моих доверенных лиц, под видом английского корреспондента, собирающего для пославшей его редакции материал про Распутина; тогда Мануйлов познакомит это лицо с Кузьминским, сведет их и в будущем предоставит умению моего доверенного вести дальнейшие с Кузьминским переговоры. Выбрав для этой цели находившегося некоторое время, при моем директорстве, по поручению ген. Джунковского, в заграничной командировке в Париже чиновника VI кл. Иозефовича, бывшего лицеиста[*], хорошо владеющего языками, я вызвал его к себе из департамента и просил его, в личное для меня одолжение, объяснив ему всю серьезность, в интересах охраны августейшего имени, того положения, которое может получиться в случае перехода этого письма не в наши руки, не отказать помочь мне в осуществлении предложенного Мануйловым плана; затем я познакомил Иозефовича с Мануйловым, не как с сотрудником, а как с секретарем редакции «Вечернего Времени», оказывающим мне в этом деле дружескую услугу.

Когда Иозефович, после колебания и заявления, что ему в первый раз приходится выступать в подобной роли, согласился, уступая моей просьбе, помочь мне в этом деле, то на следующий день состоялось в редакционной комнате «Вечернего Времени» первое знакомство его, под вымышленной фамилией, с Кузьминским, запросившим вначале за письмо несколько тысяч, повлекшее затем ряд дальнейших их свиданий за завтраком и обедом в ресторане «Франция», обмен визитов, для чего пришлось заказать Иозефовичу визитные карточки и нанять отдельную квартиру, и, наконец, покупка письма, обошедшаяся мне со всеми расходами, если не ошибаюсь, около полутора тысяч рублей из секретного фонда, бывшего в моем распоряжении. При этом Иозефовичу удалось со слов Кузьминского, которого он ранее не знал, выяснить, что письмо было взято одной барышней, хорошей знакомой Кузьминского, бывавшей часто в гостях у старшей дочери Распутина, который не имел обыкновения прятать свою корреспонденцию и часто оставлял написанные или недописанные им письма у себя в кабинете; барышня эта, интересуясь стилем и содержанием писем Распутина, прочитав это письмо, рассказывая, затем, вообще о жизни Распутина, передала, между прочим, и содержание этого письма Кузьминскому и, по его просьбе, достала ему потом и подлинник. Когда, затем, я это письмо, действительно написанное Распутиным, показал А. Н. Хвостову и рассказал ему всю историю дела, то он попросил меня сфотографировать этот документ и дать ему для коллекции собираемых им о Распутине материалов несколько фотографий; затем, когда я, зная уже, что Распутин не любит, если что-либо неприятное о нем сообщается А. А. Вырубовой, высказал свое предположение о возвращении этого письма Распутину с советом быть осторожным в дальнейшем и не оставлять писем на столе, дабы не повторилась в будущем подобного рода история, то А. Н. Хвостов нашел более целесообразным передать как письмо, так и остальные фотографические снимки А. А. Вырубовой, как для того, чтобы через нее подействовать на Распутина в отмеченном мною направлении, так и оттенить ей всю важность оказанной услуги в этом деле и подчеркнуть ей, не указывая способа приобретения письма, что не только письмо, но и фотографии, если бы нам не удалось перехватить их от приобретения кадетской партией, дали бы последней существенный и сенсационный материал для выступления в Государственной Думе. Затем А. Н. Хвостов вменил мне в обязанность непременно показать фотографию письма и Горемыкину, чтобы, Горемыкин мог оценить из отношения нашего к этому, имеющему для него, Горемыкина, большое личное значение, делу наше бережливое отношение к его интересам. Вырубова нас поблагодарила за письмо и фотографию и в подробностях расспросила о том, как это письмо могло попасть в посторонние руки, и обещала серьезно переговорить с Распутиным по поводу хранения им писем, но по поводу содержания письма ничего не сказала. Распутин же, когда мы после этого ему рассказали об этом письме, видимо, был к разговору подготовлен и А. А. Вырубовой и Мануйловым, хотя последний обещал мне ничего с Распутиным не говорить, удивился тому, как это письмо оказалось похищенным из его кабинета, и начал строить различные свои предположения, кто именно мог его взять, и просил меня подробнее описать наружность этой барышни, затем, обещая быть на будущее время аккуратнее, сказал, что ему досталось за это от А. А. Вырубовой, и попенял на нас, как я ожидал, за то, что мы передали письмо не ему, а А. А. Вырубовой; на это А. Н. Хвостов и я заявили, что нельзя было иначе поступить, так как это касалось Горемыкина, которому мы должны были доложить об этом; что же касается самого письма, то Распутин сказал, что это был черновик.