Читать онлайн «Такая долгая полярная ночь.». Страница 55

Глава 68

Заканчивая свое повествование о трудном отрезке моей жизни, я не могу не возвратиться к размышлениям о том, как это было. И возникают ставшие стереотипными для русской интеллигенции вопросы: кто виноват, что делать? Кому это выгодно? И будет ли за все это возмездие? Должен заметить, что глубина размышлений, требовательность к себе и другим людям нередко приводит к разочарованиям. Анализируя пройденный мною жизненный путь, я могу сказать, что ясность видения и понимание действительности и, как следствие, неприятие лжи, отвращение к сталинизму пришли ко мне не тогда, когда я перестал сосать грудь матери или в школьные год. Именно так «фантазируют» сейчас некоторые «борцы» антисоветчики и антикоммунисты. По их сказочно-былинным «воспоминаниям» они еще в школьные годы на стенах школы расклеивали листовки против Сталина и советской власти. И как только они остались в живых и даже многие не сидели в тюрьмах и лагерях? Но сейчас они страдальцы, и им нужна гуманитарная помощь. Впрочем, об этом уже говорил в главе 65. Да, только после того, как я на себе испытал всю лживость, лицемерность, подлость и жестокость сталинского режима, после того, как я убедился, насколько массовы и жестоки репрессии, применяемые сталинскими опричниками к народу страны «социализма», только тогда я полностью прозрел. Но Михаил Алексеевич Куликов, но Соломон Абрамович Фих?Что заставило их своим лжесвидетельством отправить человека, не сделавшего им зла, на гибель? С Куликовым мне все ясно, я уже писал об этом неврастенике. Но Фих, мой однокашник? Я уже писал, что он был завистлив и тщеславен, а зависть — первоисточник злодеяний. Ведь и Сатана восстал против Бога из зависти. Конечно, завидовать мне, солдату Красной Армии, солдат Фих вряд ли должен был. Но в его гнусной душе все время жила неприязнь ко мне. Напрягаю память и стараюсь восстановить прошлое, студенческие годы свои и моего однокурсника Фиха Я уже писал, что он вел себя как студент-вольнослушатель, но стипендию получал аккуратно. Вел он себя, как я вспоминаю, очень самоуверенно, как бы зная, что у него есть покровитель. Мои однокурсницы Рая Гликман, очень умная и милая девушка и ее подруга Мальвина Белявская как-то шепнули мне, что бедный Буся (Соломон) Фих живет один в квартире, что его мать живет в Молотовской (Пермской) области на севере. И вот теперь, вспоминая и сопоставляя факты, я думаю, если мать Фиха была выслана на север как неблагонадежный в 30-е годы элемент, то мог ли сын сосланных родителей в ту сталинскую эпоху поступить в институт? А если все же Соломон Фих поступил, то какой ценой было заплачено за это поступление? Ценой отказа от матери? Ведь Сталин говорил: «Сын за отца не ответчик». И… по распоряжению Сталина, дети «врагов народа» водворялись в лагеря или расстреливались. А как же Фих? Думаю (это мое предположение, основанное на логике), что отказа от матери покровителям Фиха было мало, и он был завербован как осведомитель, секретный сотрудник, иначе информатор, а по-лагерному — стукач. Именно в то время стукачей внедряли в студенческую среду. Так «покровители» помогли сыну сосланной матери поступить в институт. Бывало Фих громко в аудитории в присутствии студентов приветствовать Льва Нелидова: «Здорово, жид»! На что Нелидов, у которого мать была еврейка, а отец русский, известный в городе врач, отвечал: «Заткнись, антисемит». Фих со смехом говорил: «А ты полусемит». Стоит ли говорить, что в те времена слова «жид», «хохол», «кацап» были запретными, их, во избежание неприятностей, нельзя было произносить. Но Фих бравировал, как бы вызывая кого-либо отреагировать. Итак, я убежден, что Соломон Абрамович Фих со студенческих лет был стукачом. Возможно, поэтому он не присутствовал на суде, когда меня судил военный трибунал, который, будто бы, ограничился его письменными показаниями. Когда я на Колыме, находясь на грани смерти, вспоминал, как со мной поступили, то давал себе клятву, если останусь жив, то отдам свой «долг». Порядочный человек должен всегда платить долги. А у меня «родился» афоризм: «Любая нация может иметь своего Иуду». Так что Куликов, Фих, а в историческом прошлом Майборода, Азеф, Дегаев и много еще мерзавцев не редкость в человеческой среде. Забегая вперед, скажу, что, вернувшись к своей матери с Чукотки, я уплатил Фиху долг.

Вот и настало время попрощаться с тем, кто прочтет мои северные записки, мои фрагменты памяти, точнее — фрагменты воспоминаний. Конечно, в своих воспоминаниях я постарался не касаться особо личного, то есть тех фактов личной жизни после освобождения из заключения, которые я не намерен выставлять на всеобщее обсуждение. Раздевать свою душу до гола — не в моих правилах. Я думаю, что у читающего эти строчки возникнет вопрос: «Как же ты, побывавший в зубах у Сатаны, все же остался жив?» Я отвечу: «Только мой ум, мои знания, моя начитанность помогли мне, человеку не богатырского здоровья, выжить и даже вернувшись, обнять свою мать и тетю.

Еще в лагере рудника имени Чапаева я нередко рассказывал ворам кое-что из приключенческой и фантастической литературы. Майн Рид, Фенимор Купер, Хаггард, Луи Жаколио, Луи Буссенар, Жюль Верн, Конан Дойль, Беляев — вот, пожалуй, те авторы, произведения которых я рассказывал. Надо сказать, что большинство блатных, или «урок», имели весьма ограниченный кругозор, а об их представлении о книгах, тем более интересных, увлекательных и говорить не приходится. После работы хоть на час меня звали и просили рассказать что-нибудь интересное. Часто такое повествование затягивалось на несколько дней. Роман, повесть бывала с продолжением. И вор «в авторитете» командовал «шестерке»: «Сбегай за кухню, скажи, чтобы «романисту» (это мне!) как следует положили поесть». И я подкреплялся полной миской каши. Это было весьма кстати, так как спасало меня от полного истощения. Кроме почетного прозвища «романист», после рассказов об индейцах я получил еще одну «кликуху» — «индеец». Меня это не смущало, так как я был по-прежнему «контрик», мыслящий, свободный рассказчик прочитанного мною в юные годы и таким способом зарабатывающий себе дополнительное питание.

Мое медицинское образование периодически, когда у лагерного начальства не было «бытовика» медика, превращало меня из работяги на общих работах в фельдшера, и я некоторое время спасался на медицинском пункте или в больнице. Потом появлялся медик не «контрик», и я снова водворялся на общие работы.

Работая на медицинской работе, я был человечен, жалел людей и, очутившись снова в бригаде на общих работах, встречал среди работяг сочувствие и поддержку.

На Чукотке Сергей Михайлович Лунин не кидался медицинскими работниками, берег их и не допускал, чтобы медработника вдруг снимали на общие работы. Так я выжил, до сих пор не поняв, случайность ли это, удача ли моя или молитвы моей матери спасли меня. Мои старые годы, годы человека, видевшего много смертей и самого не раз смотревшего в глаза смерти, помогают мне перед лицом приближающейся «непрошенной» спокойно посмотреть на прожитое и пережитое и вспомнить слова Мишеля Монтеня: «…меня не обуревает ни страстная ненависть, ни страстная любовь к великим мира сего, и воля моя не зажата в тиски ни нанесенным ей оскорблением, ни чувством особой признательности». («Опыты», кн. III, гл. 1).

Прежде чем попрощаться с тобой, читающий эти строки, я хотел бы, чтобы ты не был слишком суровым критиком моего правдивого повествования. Я писал о том, что пережил, что видел, с кем встречался, кусочек чьей-то судьбы видел, а может, слышал о боли другого человека. И все написанное правда, здесь нет вымысла. И о многом я не написал, избегая неэстетичных сцен и эпизодов, как в медицинской практике моей на Севере, так и в лагерной жизни, и даже когда я уже освободился из заключения.

Заканчиваю свое повествование главой 70. В ней кое-какие стихи из моего большого «Лирического дневника». Писал стихи еще на Севере, заучивал их наизусть и рвал написанное, так как не хотел себе неприятности при обысках, а по-лагерному — «шмонах». Потом по памяти стихи восстановил. Написал новые. Так появился большой «Лирический дневник». В 70-й главе из него я поместил 16 стихов.

Прощай, мой читатель! Вряд ли мне удастся написать «Туманный рассвет», продолжение «Ночи».

Стихи мои из «Дневника»

***