Читать онлайн «Журнал «Байкал» 2010–01». Страница 46

Отголоски подобных настроений слышны и у Рагузинского:

«Блаженныя и вечно достойныя памяти Е. И. В. Петру 1-му, который разными военными случаями, а наипаче Шведскою войною будучи обязан, время не допустило оружием взять на Китайцев сатисфакцию в оказанном от них нарушении трактатов[67]». А дальше следует вынужденное признание: «…И для того (Пётр. — В. М.) вознамерился к себе привлечь Китайский гордый Двор учреждением отчасти честнее (уважительнее. — В. М.) прежняго титулов Китайского императора и отправлением своей императорской грамоты без внесения и включения свого полного титула, за подписанием собственной своей руки и приложением государственной печати, с чрезвычайным посланником».

Уверенные слова царя, рассчитанные, конечно же, на слушателя, тем паче — иностранца Миниха, были убедительно опровергнуты позднейшими исследователями, как, например, глубоко изучившим петровскую эпоху В. О. Ключевским:

«Упадок платежных и нравственных сил народа едва ли окупился бы, если бы Пётр завоевал не только Ингрию с Ливонией, но и всю Швецию и даже пять Швеций».

Действительно, положение России было таково, что возможность осложнений на Дальнем Востоке тревожила царя не на шутку.

Можно догадываться, что Пётр не без удовлетворения воспринял, например, такое (заимствованное Рагузинским) наблюдение кого-то из безымянных «работников» Головина о падении нравов и воинской доблести победителей — маньчжур, вольготно расположившихся в побежденной стране:

«Сначала, когда Маньчжуры к обладанию Китайского государства намерение восприняли, тогда они были зело храбры, так что един из них десяти китайцам противиться мог. Но по не весьма долгом потом времени, предав себя легкости и роскоши и оставя прежнее воинское учение и труды, в такое слабое состояние от того приведены, что ныне от тех китайцев неотменны суть…»

Мы, знающие из истории дальнейший ход событий, вправе сделать вывод, что на все поставленные вопросы Пётр получил настолько обнадеживающие ответы, что мог, уже не опасаясь за восточные рубежи, обратить все силы на европейский театр войны.

Здесь невольно возникает некоторая аналогия с начальным этапом Великой Отечественной войны. Тогда Сталин, получив убедительную информацию Рихарда Зорге о том, что Япония не намерена нападать на СССР, перебросил под Москву сибирские дивизии, которые и отстояли столицу.

В той ситуации правитель, даже менее прозорливый чем Пётр, неизбежно осознал бы жизненную важность того, чтобы народы, населяющие пограничные с Китаем и Монголией земли, испытывали по отношению к России не только лояльность, но и союзнические чувства.

В Указе царя от 22 марта 1703 г., в частности, говорится:

«…под Иркутским Присудом им быть невозможно… Велеть им быть под Нерчинском по прежнему в их породных землях и кочевных вышеписанных местах по правую сторону Селенги реки… чтобы им от налог и обид в конец не разорится и нашей Великого Государя службы не отбыть…»

Далее в том же Указе велено «служилых и всяких чинов людей», относящихся к «Иркутскому Присуду», вместе с их заимками переселить на другую сторону Селенги.

Однако Пётр пошел дальше, чем просто решил проблему «породных» земель именно так, как того желали в бурятском народе.

В завершающей части Указа он счел необходимым напрямую выразить благожелательность и человеческое сочувствие по отношению к бурятским посланцам, отметив, что они «…ехали к Москве такое великое разстояние и в пути всякую нужду себе принимали», — после чего особо предостерег, чтобы их «тем не скорбить» (т. е. не укорять, не чинить гонений), и повелел:

«…посылать из Нерчинска прикащиков людей добрых, которые бы их от всяких обид оберегали… всякую расправу чинили в правду; а буде те прикащики учнут… чинить обиды и разорения… и оборони чинить не учнут, и тех прикащиков, наказав жестоко, от приказов останавливать, а на их места выбирать иных добрых людей и приказывать им накрепко, буде они так же учнут чинить, и им жестокое наказание учинено будет вдвое и сосланы будут в ссылку…»

Нет причин полагать, что со стороны царя это было неким «политическим жестом». Превосходный знаток той эпохи В. О. Ключевский пишет, что Пётр был «честный и искренний человек, строгий и взыскательный к себе, справедливый и доброжелательный к другим» и органически чуждый тому, что историк назвал «кремлёвским жеманством».

Думается, Пётр Великий воспринял приезд к нему представителей бурятского народа как проявление дружбы и ответил им тем же.

Рудых Геннадий Васильевич (1945–2001). Закончил факультет журналистики Иркутского госуниверситета. Работал в газете «Молодежь Бурятии». Член Союза писателей Бурятии. Автор книги повестей «До будущей весны» (1986). Публиковался в коллективных сборниках, в периодике. Автор рассказов, очерков, стихов. Очерк об академике Эльберте Базароне был написан в 2000 г. для журнала «Байкал», но в связи с закрытием журнала опубликован не был.

Редакция сочла возможным опубликовать очерк, ничего в нем не меняя, поскольку ни автора, ни героя очерка уже нет в живых. Эльберт Базарон ушел из жизни в 2002-м году, через год после трагической гибели Геннадия Рудых.

Есть люди, общаясь с которыми, всякий раз открываешь для себя что-то новое — в их характере, мыслях, поступках. Доктор медицинских наук, известный знаток и исследователь индо-тибетской медицины Эльберт Базарон — из их числа. Знакомы мы с ним давно, еще со времен моей работы в молодежной газете — с середины 70-х. Но особенно близко сошлись, когда я заведовал отделом очерка и публицистики в нашем журнале «Байкал». Эльберт Гомбожапович появлялся в редакции обычно неожиданно — энергичный, стремительный, деятельный, словно куда-то спешил или опаздывал. Однако в своих материалах был точен и дотошен до скрупулезности. Они свидетельствовали не только о его прекрасном знании тибетской медицины, но и истории, культуры, научной и философской мысли Востока. Помню, с каким интересом читал и готовил к публикации написанные им в соавторстве с Б. Шатоновым очерки об этой древней науке врачевания — «Возрождение». Тибетская медицина, по мнению авторов, не склад готовых рецептов и прописей, а своего рода стартовая площадка, полигон для новых поисков и открытий.

Кроме обширных, энциклопедических знаний, всегда поражала и его удивительная работоспособность. Базарон автор доброй сотни научных трудов, дюжины интересных, солидных монографий, часть из которых переиздана за рубежом — во Франции, Греции, Польше, Китае, Индии и ряде других стран.

Круг его общения широк и многообразен. Он бывал на приемах у премьер-министра Цейлона С. Бандаранаике, патриарха Московского и Всея Руси Алексия II, встречался и беседовал с Далай-ламой, банкирами из Малайзии, не говоря уже о близких контактах со своими коллегами — видными учеными и медиками.

В БНЦ сложилась, не побоюсь громкого слова, своего рода школа доктора Базарона, которую прошли многие талантливые ученые, ставшие ныне кандидатами и докторами наук. Среди них доктор медицинских наук профессор С. Николаев, фармацевтических — Т. Асеева, кандидаты наук С. Баторова, В. Назаров-Рыгдылон. Есть у него и немало аспирантов: Баторова, Чимитдоржиев. Некоторые из бывших учеников успешно трудятся в других городах России, стран СНГ и ближнего зарубежья. В Москве, в 1-м медицинском институте — кандидат медицинских наук С. Драгачев, в Санкт-Петербурге — Т. Грекова, кандидат биологических наук, в Кишиневе — профессора Бедяк и Манш. Своим учителем считает его и нынешний министр здравоохранения республики Б. Бальжиров.

Внешне, со стороны, его жизнь выглядит благополучной и идет как бы по восходящей линии: аспирант, кандидат наук, доктор, академик. И начало, казалось, не предвещало никаких осложнений. Появился на свет в 1931 году, в Москве, где его родители учились в Институте красной профессуры. Рождение сына помешало Балме Сандаковне завершить учебу. А отец после окончания комвуза вместе с семьей приехал в Верхнеудинск, работал в Наркомпросе, директором Монгольского рабфака. В 1937 году по обвинению в панмонголизме был репрессирован. Жену вместе с тремя детьми, как семью «врага народа», выслали на его родину — в село Чиндалей Дульдургинского района Читинской области. Эльберту было тогда всего шесть лет.

В годы войны много работал, наравне со взрослыми, в основном стариками и женщинами — учетчиком, пас овец, зарабатывая трудодни, за которые платили копейки. Учился в сельской школе, где каждому ученику полагалось по 50 граммов хлеба в день. Когда шла раздача, все кричали: «Корочку, корочку!» Ведь хлеба в ней было немного больше, чем мякоти.