Читать онлайн «Наука под гнетом российской истории». Страница 70

… Когда с середины 30-х годов марксистско – ленинское учение стало идеологическим фундаментом советской науки, верные апостолы «спущенной правды» стали подлинными хозяевами в Академии – они учили, направляли, указывали, доносили. Академическую элиту уже поразили бациллы псевдонауки и она заболела неизлечимым недугом, который можно назвать упреждающим послушанием.

Он оказался в одном ряду неискоренимых советских традиций уже Российской Академии наук. Наиболее наглядно это качество советской научной элиты проявилось в период «парада суверенитетов», когда развернулась драматичная коллизия по организации Российской Академии. Этот весьма показательный сюжет мы еще рассмотрим.

Понятно, что советские традиции нашего ученого сообщества сохраняются потому, что не изменилась (в основных своих чертах) интеллектуальная ментальность людей науки. За семь с лишним десятилетий их отучили развивать свои собственные мысли, их вынуждали лишь верить в идею и толковать в нужную сторону труды классиков марксизма – ленинизма. Когда же этот идеологический пресс был снят, то большая часть генералитета от обществоведения не стала лить крокодиловых слез по обесцененному делу своей жизни, она тут же сменила портреты на стенах своих кабинетов да переставила книги на полках личных библиотек и, задвинув в запасники труды Маркса и Ленина, на передний план поместила сочинения В. Соловьева, Н. Бердяева, С. Франка и стала возвеличивать труды философов – идеалистов, которые еще накануне вполне искренне презирала. Такова, вероятно, печальная участь русских классиков: они не учат сами, их именами манипулируют толмачи. Покореженный же интеллект не может не затронуть порчей и нравственность.

Сказалась на прочном укоренении советских традиций и принятая в те годы двойная мораль: одна действовала на слух советской и мировой научной общественности, другая отражала реалии бытия ученого сообщества.

Так, во всех советских Уставах Академии наук провозглашался примат фундаментальной науки, а на деле не только поощрялись прикладные исследования, но они просто навязывались Академии. Она участвовала во всех – без исключения – военных программах, члены Академии наук обосновывали и «пробивали» в верхах все судьбоносные проекты советской науки, начиная от “сталинского плана преобразования природы” и кончая строительством Ленинградской дамбы. Одним словом, советская власть всемерно ратовала за развитие фундаментальной науки, но в полном объеме кормила науку прикладную.

Этот же двойной стандарт действует по сию пору. Никто из российского руководства не скажет, что сегодня правительство не в состоянии содержать всю доставшуюся им в наследство советскую науку, ибо в противном случае пришлось бы определиться: что оставить, а что задушить безденежьем. Поэтому во всех официальных речах и заявлениях нынешняя власть чрезвычайно любезно расшаркивается перед наукой, заверяет, что она не даст пропасть нашей национальной науке.

17 декабря 1991 г. выступая на Учредительном общем собрании РАН президент Б.Н. Ельцин заявил: “Экономия на науке уже привела к огромным убыткам… Мы – противники такого подхода” [558].

Казалось бы, из этой фразы следует непреложно: правительство не будет экономить на науке. Ученые верят, надеются. Хотя они прекрасно понимают, а президент России еще и знает фактически, что иная тактика, кроме “экономии”, сейчас не реальна.

От советской власти Академия наук унаследовала еще одну традицию: приоритет чиновника перед рядовым – пусть и конгениальным – ученым. Но если раньше, как говорится, всяк сверчок знал свой шесток и вел себя в строгом соответствии со своим аппаратным шестком, то после развала коммунистической системы все шестки оказались стохастически перемешаны, зато центр тяжести отчетливо сместился в направлении научного чиновничества, а оно, в свою очередь, перестав в явном виде зависеть от властной правительственной вертикали, стало по сути бесконтрольным и, оберегая свою нетленность, размножилось с невероятной даже для коммунистов скоростью.

Все перечисленное и явилось тем историческим черноземом, на котором произросли советские традиции Российской Академии наук. Все они – явные и не очень – так или иначе всегда закреплялись в ее Уставе. А он менялся в точном соответ-ствии с направлением политического ветра.

До 1917 года Академия жила по Уставу 1836 г. Затем за 70 лет он переделывался и переутверждался 6 раз. Все советские уставы Академии наук как бы фиксировали новые советские реалии, становившиеся стержнем бытия советской науки на очередном историческом вираже.

Так, Устав 1927 г. был принят в конце НЭПа, 1930 г. – вслед за «годом великого перелома», 1935 г. – в связи с подготовкой «сталинской конституции» и в преддверии слияния Академии наук с Коммунистической Академией; 1959 г. – вслед за XX съездом КПСС, 1963 г. – вослед XXII съезду. Других подоплек изменения основного академического документа не было.

Первый советский Устав АН СССР был принят 18 июня 1927 г. Уже со второй половины 1925 г., когда началась работа над его текстом, ученые поняли, что отныне даже правила внутреннего распорядка в их родном доме будут прописываться за них. Уставную комиссию возглавил член коллегии Наркомата РКИ В.П. Милютин, в нее же вошел и управляющий делами СНК Н.П. Горбунов. Черновой вариант текста готовили академики, а чиновники Совнаркома правили его в нужную им сторону.

Так, уже в § 1 этого Устава Академия наук была обозначена как “высшее ученое учреждение Союза ССР”, главной задачей которого стала реконструкция народного хозяйства страны [559].

После скандальных выборов в Академию наук коммунистов в 1929 году было решено еще более ужесточить устав 1927 года. К тому же и основные политические итоги «года великого перелома» требовали того же. Инициатива исходила от коммунистической фракции Академии и от некоторых академиков – беспартийных, быстро встроившихся в новые реалии. 8 марта 1929 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) создало комиссию дабы рассмотреть предложения академиков – коммунистов по “дальней-шему направлению и организации Академии наук СССР” [560]. 13 октября беспартийный А.Е. Ферсман представил комиссии свой «Проект реорганизации АН СССР». Он за “коренные изменения” Устава 1927 г. и основная идея его предложений – деление всех академиков на группы по интересам.

18 декабря проект Ферсмана обсуждался Президиумом Академии. Мудрый А.П. Карпинский заметил не без иронии, что “Академия в каждой стране есть собрание избранных ученых людей, как-никак, иначе и быть не может. Правда, у нас особые условия…” [561].

На ученых резко давил Н.И. Бухарин. Он – за радикальную ломку всех академических традиций, он требовал ввести “известный политический критерий при выборе действительных членов, почетных членов и членов – корреспондентов Академии наук” [562].

Ряд членов назначенной ЦИК комиссии по академичес-кому Уставу так же с учетом «момента» предлагали отказаться от выборов, а ограничиться… назначением в академики подходящих людей. А.В. Луначарский заявил без обиняков, что Академия наук должна служить не абстрактным научным идеалам, а стране, точнее – пролетариату. И.М. Губкин требовал от комиссии учесть его предложения: Академия должна играть вспомогательную роль, обслуживая только нужды социалистического строительства, а академик – прежде всего “слуга советского государства”, а уж затем – ученый.

Понятно, что текстуально эти предложения в Устав не вошли, но сам его дух проникнут теми идеями, которые были навязаны комиссии Н.И. Бухариным, А.В. Луначарским, И.М. Губкиным, А.Е. Ферсманом, А.Д. Архангельским и другими.

23 мая 1930 г. Президиум ЦИК утвердил новый устав Академии наук. Правила выборов оставили без изменений, лишь уточнили, что членами Академии наук теперь могли стать только те деятели науки, чьи труды способствуют “социалистичес-кому cтроительству Союза ССР” (§ 11), а академиков, деятельность которых направлена во вред СССР Устав понуждал нещадно изгонять из Академии (§ 19). И в довершении новый устав одной из основных задач Академии определил “выработку единого научного метода на основе материалистического мировоззрения, планомерно направляя всю систему научного знания к удовлетворению нужд социалистической реконструкции страны и дальнейшего роста социалистического общественного строя” (§ 2) [563].

А когда в 1936 году с Академией наук слили Коммунистическую академию, это учреждение уже стояло в едином строю строителей светлого будущего, а русская научная интеллигенция, как независимая и даже оппозиционная группа, просто перестала существовать.