Читать онлайн «Жизнь в Древнем Египте». Страница 69

К счастью, официальное искусство не всегда было в силах устоять перед влиянием тенденции к большей свободе, и мы обнаруживаем мелкие уступки новому стилю в таких рисунках, где во всем остальном соблюдаются старые правила.

Эта тенденция не только была строго запрещена, но каралась и подавлялась так же, как и то религиозное движение, которое возбуждало народ при XVIII династии. Правда, однажды была сделана попытка подтолкнуть искусство вперед по пути свободы и заменить строгий монументальный стиль старых времен более реалистичным. Без сомнения, не было случайностью, что эта попытка реформы в искусстве совпала по времени с религиозной реформой: тот царь, который, внедряя новое учение, старался снять с религии Египта давивший ее, как он считал, гнет, попытался избавить и искусство от неестественного напряжения, от которого оно чахло. Концепция, лежавшая в основе обеих попыток, была, возможно, верной, но ни одна из них не дала прочного результата. Еще одной помехой для этих попыток изменений стал насильственный характер действий монарха. Царь, с одной стороны, желал полностью истребить старых богов, а с другой стороны, хотел полностью покончить с величавостью и спокойствием старого искусства так, что позволял новому искусству граничить с карикатурой.

Для этого революционного течения была характерна тенденция вводить в живопись новые жизнеподобные изображения на место старых избитых сюжетов, которые снова и снова преподносились зрителям. Кроме того, изображаемые на рисунке фигуры теперь полагалось писать такими, как в жизни, отчего их позы стали более естественными, а части тела прорисовывались правильнее.

Раньше царя изображали как полубога: он либо стоял перед богами своей страны и преподносил им жертвенные дары, либо наносил своим оружием удар пленнику, либо сидел в условной позе на своем троне под балдахином. Теперь художники с радостью стали подчеркивать на рисунках его чисто человеческие черты. Царя всегда, даже когда он едет в храм или молится, окружают его жена и дети, они находятся рядом с ним, когда он выглядывает из окна своего дворца, смешивают для него напиток из вин, когда он отдыхает на стуле.

Еще больше обращают на себя внимание некоторые детали этих изображений. Семья царя Аменхотепа IV (Эхнатона) действительно могла не отличаться большой красотой; царь и царица – которые, вероятно, были братом и сестрой – могли на самом деле иметь лица как у больных чахоткой и слишком длинные шеи, острые локти, жирные туловища, толстые лодыжки и тонкие икры; но художники, рисуя их фигуры, не были обязаны подчеркивать эти непривлекательные черты, как делали очень многие из них. Между старыми условными изображениями царей и этими карикатурами существовала золотая середина, и то, что большинство художников Эхнатона не сумели ее найти, было их роковым несчастьем.

Царь, приносящий жертву богам. Стиль Нового царства

Они часто заходили дальше, чем надо, и в отношении поз, придаваемых изображенным фигурам. Не было никакой надобности показывать фигуры в быстром движении без всякой разумной причины для этого или показывать движение частей тел с помощью волнистых линий. Точно так же было совсем не обязательно изображать царя и царицу сидящими так близко друг к другу, что контуры их фигур почти совпадают, и только по положению рук, которыми они обнимают друг друга, можно понять смысл рисунка.

Сцена празднества. Госпожа изображена в строго каноническом стиле; служанка (которая наполняет ее чашу для благовоний и говорит ей: «Празднуй этот радостный день») нарисована нетрадиционно (согласно L. D., iii. 42)

Нельзя отрицать, что в конечном счете они лишь заменили одно преувеличение другим – изгнали черта с помощью Вельзевула, главы чертей. Более того, они оказались не в силах отвергнуть все предрассудки старого искусства: мы с изумлением замечаем, что возможность быть изображенными реалистически осталась привилегией людей низшего сословия: только их фигуры правильно нарисованы, когда изображены в профиль.

Несмотря на симпатию к этому новому течению, мы не можем дать целиком одобрительную оценку тому перевороту в искусстве, который произошел при Эхнатоне, хотя и должны признать, что в некоторых отношениях он привел к подлинному прогрессу. Впервые в истории египетского искусства мы обнаруживаем правильно нарисованную руку, которая может сгибаться в запястье, и видимую с наружной стороны ступню, у которой показаны пальцы. Характерно, что эти нововведения пережили реформу царя-еретика: их часто можно увидеть в более поздних работах.

Эхнатон и его супруга, сидящие рядом на двух стульях. Согласно L. D., iii. 99 b

Победа сил реакции в области искусства была такой же полной, как и в области религии, и художники более поздних времен благочестиво вернулись к старым традициям. Их поведение было бы в самом деле естественным после падения ужасного еретика, если бы они больше беспокоились о том, чтобы не отступать от истинной ортодоксальности в искусстве. Однако вскоре дух новизны проник в сознание египетских художников, и они принялись творить с таким бесстрашием, которое в прежние времена считалось бы неслыханной дерзостью. Это возрождение произошло не благодаря стараниям одного фанатика, а вследствие задач, которые ставил своим художникам победоносный род честолюбивых самодержавных владык, воздвигавших новые здания. Я имею в виду искусство XIX династии, которое хотя и следовало в значительной степени старым образцам, тем не менее создало несколько действительно выдающихся произведений среди своих огромных батальных рельефов.

Этот род изображения битвы берет начало от рисунков, прославляющих победы Сети I. Композиция у них у всех похожая: одну из боковых сторон рисунка занимает гигантская фигура фараона, стоящего на своей боевой колеснице, которую мчат вперед его кони. Перед ним – беспорядочная толпа маленьких фигур, в которой смешались бегущие и раненые люди, оборвавшие упряжь кони и смятые колесницы, а монарх стреляет по ней из лука. Сзади на холме стоит крепость, вблизи которой происходит сражение.

Несомненно, художественная сила такого рисунка была в контрасте между могучей фигурой победителя, которого художник показывал во всем великолепии, какое было доступно его мастерству, и беспорядочной толпой покоренных врагов. Спокойствие фараона рядом с быстрыми движениями врагов я почти готов назвать остроумной находкой: это удачный способ изобразить неодолимую мощь фараона, который гонит перед собой толпу слабых врагов как сокол – стаю воробьев. Но, присмотревшись ближе к этому сюжету, мы немного изменим свое благоприятное мнение. Сколько бы удовольствия ни доставляла нам простая по композиции фигура царя[373], изображения его врагов едва ли могут вызвать восхищение. Если мы поглядим на детали, анатомическая неверность их фигур окажется чересчур заметной, а как единое целое их однажды цинично сравнили с рагу из лягушек. Основная причина такого смешанного впечатления в том, что художники XIX династии уже не применяли ту технику, которая делала аккуратными работы их предшественников, – не упорядочивали любое сложное событие, рисуя его как столбец из параллельных рядов. Напротив, они хотели изобразить толпу в ее настоящем виде – как пеструю беспорядочную мешанину фигур; но даже если этот трудный опыт им удавался, когда они пытались нарисовать охоту, батальная сцена все же была им не по силам.

Рамсес II поставил перед художниками, которые должны были увековечить его дела, еще более трудную задачу: они должны были не только полусимволически изобразить царя и его врагов, но еще и правдиво и исторически достоверно запечатлеть для потомства отдельные эпизоды реальных сражений. Неудивительно, что исполнение этих картин оказалось гораздо хуже их замысла. Однако многие их детали вполне заслуживают нашего восхищения: например, там есть великолепно написанная умирающая лошадь[374], юмористическое изображение жизни военного лагеря, но нет даже попытки добиться композиционного единства. Мы снова и снова видим воинов, идущих в походном порядке, и воинов, построившихся четырехугольником, врагов застреленных и врагов тонущих, колесницы атакующие и колесницы стоящие неподвижно, но единой картины нет. На самой огромной из этих картин тонкий контраст между фараоном, мчащимся вперед, и царем хеттов, который нерешительно замер посреди своих войск, тоже не производит на нас впечатления в этой мешанине из подробностей.

Тем не менее для египетского искусства было большим шагом вперед то, что эти изображения битв и подобные им по характеру и стилю рисунки меньшего размера были приняты в число официально признанных сюжетов.

Битва Сети I с хеттами. Над царем изображены три божества, которые его защищают, – Гор в образе сокола, тот же Гор в облике солнечного диска и богиня юга в облике коршуна. За ним в виде носителя опахала идет иероглиф, означающий жизнь. Надпись в обычных выражениях восхваляет могущество победоносного царя (согласно L. D., iii. 130 а)