Читать онлайн «Разговоры в зеркале». Страница 72

И.В. – Г.: Но Комар и Меламид, которые были восприняты в Америке очень хорошо, сразу прозвучали, их работы в американских музеях они участвуют в важных музейных выставках, то есть они заполнили нишу русского искусства в Америке.

Г.Т.: Это большая трагедия для всех, что из одного художника получились два. Я думаю, что они сами трагически воспринимают свое расставание. Но, когда Миша говорит о художественной солидарности, надо понимать, что колхоз – дело добровольное. Если художник исчезает на какое-то время, его не ищут. Коля Козлов, участник группы «Коллективные действия», – прекрасный художник, но кто его сейчас помнит, кто знает, чем он сейчас занимается. Он перестал быть энергетическим центром – и все. Человек решает вопросы своей судьбы сам, и никакое членство или принадлежность к социальному кругу не могут ему помочь. То же самое я скажу о себе. Перестану я издавать книжки, перестану общаться с Андреем и всем этим концептуальным кругом – значит, таков мой выбор. Если ты определяешь себя членом круга, то и действуешь в интересах этого круга.

И.В. – Г.: Теперь последнее – что вы делаете и почему и каковы дальнейшие планы?

Г.Т.: Есть три ипостаси, которые сильно меня беспокоят. Это издательская деятельность, собирательство и эстетические практики. Продолжает выходить библиотека московского концептуализма, за полтора года издано 12 книжек, библиотека существует в формате большой и малой серий. Большая – это такие инкунабулы, очень важные для московского концептуализма и русского искусства в целом – тексты Кабакова, тексты Монастырского, книжка Вадика Захарова, Капитон, книжка Мухоморова, там более 300 иллюстраций, мемориум Вагрича Бахчаняна, «Коллективные действия» и так далее. В настоящее время продолжается работа над наиболее полным собранием сочинений Севы Некрасова, прозой Холина, новыми томами «Коллективных действий», новой книгой Кабакова – «В нашем ЖЭКе, коммунальная кухня» и т. д. В результате это будет 20 томов, возможно, больше, целая полка образуется. Библиотека издается мною, основным сотрудником и художником издательства Машей Сумниной. Маша – дочь Андрея Монастырского, внучка художницы Веры Хлебниковой (сестры Велимира Хлебникова) и Петра Митурича. Мы это делаем вдвоем – по почте, потому что я живу в Вологде, а она в Москве. Все началось с переиздания «Каширского шоссе» и превратилось в такой долгоиграющий проект. Коллекционирование стало иллюстрацией к изданию библиотеки, я собираю художников, принадлежащих к этому кругу. Первое мое приобретение – работа Андрея Филиппова «Вербальный опыт». И собственно эстетическая практика (я не могу назвать это художественной деятельностью), происходящая благодаря Андрею Монастырскому, с которым идет интенсивное общение и который постоянно спрашивает: «А что вы сегодня сделали?»

В этом году прошли две мои персональные выставки и две коллективные. Происходит это очень просто: в субботу утром я сажусь в автомобиль и еду, нахожусь в диалоге с собой. Потом происходят видеосъемки, фотодокументирование, потом рождаются какие-то поделки. Сейчас у меня проходит совместная выставка с Монастырским, где Андрей выставил 92 коллажа, а я – проект «Золотая рука и другие предметы». Я сначала нарисовал восемь картин, поместил их во враждебное для псевдоискусства пространство, часть выставки исчезла: уничтожили бомжи. Потом я нанял частного детектива, чтобы выяснить, что случилось с работами. Все это закончилось вполне юмористическим рядом – то есть вынесением из этих картин золотых элементов как сакральных, что позволило восстановить утраченный текст.

И.В. – Г.: А если вам не дадут издавать книги, делать то, что хочется, что вы предпримете?

Г.Т.: Трудно сказать. Были когда-то мысли об отъезде, но у меня слишком крепкое смыкание с Россией. Я даже в Москве не могу находиться более трех – четырех дней, хочу домой, в Вологду.

Михаил Эпштейн – известный московский эссеист, литературовед, философ, автор ряда парадоксальных идей и целого ряда вызвавших заметный резонанс сочинений, которые выходили в России, Германии, США. В их числе: «Релятивистские модели в тоталитарном мышлении: исследование советского идеологического языка», «Отцовство. Роман-эссе», «Новое сектантство. Типы религиозно-философских умонастроений в России», «Великая Совь». С 1990 года автор живет в США, преподает литературу и философию в университете Эмори (Атланта). В беседе с Михаилом Эпштейном, состоявшейся в редакции «Зеркала», приняли участие редактор журнала Ирина Врубель-Голубкина, Александр Гольдштейн, Михаил Гробман.

Александр Гольдштейн: Как вы очертили бы примерные маршруты своей работы?

Михаил Эпштейн: Это действительно маршруты. Я блуждающий мыслитель, кочевник, еще не успевший войти в состояние оседлости, постоянно меняющий место своего пребывания в разных областях гуманитарного знания. И когда я увидел палатки бедуинов в здешней пустыне, то почувствовал родственный укол. Это все, конечно, очень бедно, но бедным является и то, что я стараюсь делать. Одно из ключевых для меня понятий – бедная религия, ограничивающая себя минимумом свойств; она нимало не претендует на атрибуты богатой религии, но всецело довольствуется признанием Единого Творца и единством веры в Него.

Александр Гольдштейн: От более или менее строгих форм умозрения вы перешли к свободному сочинительству, которое особенно наглядно воплотилось в «Новом сектантстве», и для меня представляющем наибольший интерес.

М.Э.: Рассуждая в общефилософском плане, можно сказать, что теоретическая мысль вступила сегодня в третью эпоху. Первая эпоха была докритической, и она определялась наивной верой в то, что идеальные сущности, задаваемые мыслью, совпадают с реальностью. Это было мышление в изъявительном наклонении. Вторая, посткритическая, посткантовская, эпоха определялась повелительным наклонением, причем в двояком смысле. Если критицизм максимально ограничивал зону совпадения мысли с действительностью и уравнивал пространство мысли с самой мыслью, то активизм предписывал мысли преображение действительности, причем оба этих императивных направления соседствовали друг с другом. Аналитическая философия и другие тончайшие критицизмы приказывали мысли: «не будь, не будь, не будь!», тогда как активизм в лице таких его представителей, как Маркс, Ницше и их наследники, напротив, кричал ей: «будь, будь, будь!», агитируя мышление к переделке мира. На мой взгляд, эта эпоха тоже подошла к концу, она исчерпана, и логическим ее пределом стала деконструкция – эта, по моему убеждению, финальная стадия посткантовского критицизма. В чисто негативном плане Деррида показал невозможность отныне какого бы то ни было императивного стиля и модуса мышления. Критиковать уже нечего, всякая определенность значения рассеяна в бесконечность смысло-порождающих и осеменяющих зародышей мысли, и следующая стадия состоит в том, чтобы осознать эту зародышность как конструирующую, а не деконструктивную. Необходимо, таким образом, открыть для мышления третью модальность, уже не изъявительного или повелительного наклонения, но модальность возможного – «как если бы». В этой конструктивистской модальности я и пытаюсь работать. Я стремлюсь к созданию возможных миров, которые не претендовали бы на то, чтобы являть собой идеальную сущность реальности и с ней совпадать, как это было в платонизме, и не навязывали бы действительности проектов ее утопического преображения, к чему непрерывно тяготела марксовско-ницшевская линия. Возможные миры никак не совпадают с реальным миром и не учиняют над ним никакого насилия, они существуют именно на правах особых миров. Эти построения развиваются в некоторых моих работах, таких, как «Новое сектантство» или «Учение Якова Абрамова в изложении его учеников», – последнее сочинение было опубликовано в санкт-петербургском альманахе «Логос». Задача мысли, по моему мнению, состоит не в улучшении действительности, а в том, чтобы обнаружить границы мыслимого. Мысль – она ведь всегда о мыслимом, она раздвигает его границы, и, как только мы пытаемся смешать умопостигаемый и реальный миры, мы калечим и тот и другой, добиваясь их взаимного уродливого приспособления и сокращения. А нужно их развести, доказав, что мир реальности существует по своим законам, мир мысли – по своим, и каждый из них по-своему прекрасен. Мыслимое – это сфера возможного, как на то указывает и сам суффикс «им».

А.Г.: Тем не менее то, что вы пишете, находится не только в идеальной, но и в конкретной связи с социально-историческим опытом, пережитым множеством людей в оставленной нами стране. Вы тоже пережили этот опыт, и он отразился в ваших книгах…

М.Э.: Эти миры соотносятся поневоле, к тому же мы не можем возникнуть ниоткуда, из нулевой точки. Но в точке схождения реального с мыслимым немедленно намечается и их коренное расхождение. «Великая Совь», например, это не описание советской действительности, как легко было бы предположить, а скорее попытка построения некоего тотемического общества, основанного на поклонении Сове как возможному птичьему пращуру полуночного племени, живущего в северных землях, где ночь господствует над днем. Я стремился создать альтернативную модель жизни, всячески избегая иносказаний, сарказма, а также экономических или политических объяснений природы советского общества. Все эти объяснения кажутся мне поверхностными, не затрагивающими подлинной сути. Постсоветские исследователи пытаются пролить новый свет на историю советского государства, извлекая на поверхность какие-то новые факты, касающиеся личности Ленина или масштабов сталинских репрессий, но, во-первых, этих фактов не так уж и много, а во-вторых, свидетельствуют они о том, что дело-то было не в фактах и что основной движущей силой являлись мифы. Конструирование этих мифов, одновременно альтернативных реальности и соотносящихся с ней по некой параболе, и было моей задачей. Я подчеркиваю: речь идет о конструировании, а не о деконструкции. Что же касается «Нового сектантства», то приоткрою вам свой тайный умысел: я писал эту книгу в самые тяжелые андроповские годы с той целью, чтобы придуманные мною секты возникли в реальности и способствовали бы, благодаря своей множественной, сектантской тоталитарности, сокрушению всеобъемлющего официозного тоталитаризма, который казался нам ужасным именно в силу своей единственности. Множественность тоталитаризмов представлялась прекрасным исходом из этого страшного единства. Я рассчитывал создавать такие постепенные переходы от реальных умонастроений к сектантским движениям, которые все больше и больше разъедали бы ткань официального тоталитарного сознания. Вот, например, люди, почитающие обряд приготовления и поглощения пищи. Они действительно были, я их знал, дом для них являлся святым местом в этом обезбоженном советском мире, акт же приготовления пищи уподоблялся едва ли не причастию в христианском смысле: поглощение плоти мира сего взамен фальшивой идеологии, которой нас всех кормили. Вокруг мирского возникали сакральные зоны, следовательно, появлялась возможность сектантских движений и как их результат – перспектива плюрализации тоталитаризма. В сущности так оно все и вышло. То, что мы имеем сегодня в России, – это, конечно, не плюрализм, а множественность тоталитаризмов, взаимно непримиримых, уничтожающих друг друга. И это неизбежный, промежуточный этап, загодя описанный мной в «Новом сектантстве», хотя у меня было желание не столько изображать и констатировать ситуацию, сколько ее продуцировать. Но действительность меня обогнала.