Читать онлайн «Русско-еврейский Берлин (1920—1941)». Страница 70

В начале 1939 года настроение Тейтеля было немногим лучше, чем в конце 1938-го:

Ожидать много хорошего от Нового года не приходится – особенно нам, евреям. Гитлеровский яд отравляет все человечество. Если бы Вы слышали от лиц, содержавшихся в концентрационных лагерях в Германии – Вы бы пришли в ужас от той жестокости, от того садизма, который там практикуется, и все это – делается в «перчатках», под предлогом борьбы с коммунизмом, с большевиками. Я видел этих страдальцев, беседовал с ними, и Вы можете себе представить мое настроение.

Послание Рузвельта имеет громадное, и не только моральное значение – словами на таких изуверов, как Гитлер и Муссолини (последний мне еще противнее по своей лживости и лицемерию, хвастливости и желанию быть Наполеоном!) [не воздействуешь], но значение имеет кулак и этот кулак показал Рузвельт! Стараются показать его и господа Чемберлен и другие! Но – не поздно ли уже. Положение русских евреев в Берлине не поддается описанию. Несчастье в том, что, как сообщил мне Фрумкин, он на днях переехал в Париж, число нуждающихся растет, средства иссякают и некому работать в пользу этих обездоленных – все держится на двух китах: на И.В. Шутый и на его жене, но и они собираются уехать. В нашем Комитете пока имеются суммы, полученные от Нансеновского комитета, но как их реализовать – не знаю.

На днях должен решиться вопрос Джойнта. По слухам, возможно, что субсидия последняя фонду моего имени – прекратится, пособие же берлинской общины моему фонду уже прекратилось. Как видите, Новый Год начинается не особенно радостно для меня 881.

Но Тейтель не был бы Тейтелем, если бы закончил письмо на этой минорной ноте. «Однако не будем отчаиваться и падать духом. Все преобразуется», – заключил неунывающий патриарх882.

Гольденвейзер пристально следил за тем, что происходит в Берлине. Американские газеты печатали подробную информацию о происходящем в нацистской Германии, к которой было приковано внимание всего мира. Он завязал переписку с И.В. Шутым, ставшим представителем тейтелевской организации в Берлине, черпал информацию из писем, приходящих из Германии не только ему, но и, по-видимому, другим бывшим «русским европейцам» в США. Наконец, относительно свежие новости, но главное, личные впечатления «привозили» те, кому удалось получить разрешение на иммиграцию в Америку. В конце декабря прибыли племянница жены Гольденвейзера с мужем, в январе – некий Л. Каплан, «постоянный клиент союза и столовой»883.

«Страшно важно сохранить нашу организацию, не дать ей распасться», – писал Гольденвейзер Тейтелю в январе 1939 года884. О том же он писал Фрумкину:

Положение нашего дела меня очень беспокоит. Я опасаюсь, что оно уже трещит по швам из-за отсутствия компетентных работников, а долго ли останется на посту теперешний состав? Я считаю, что самой важной задачей Вашей и Якова Львовича [Тейтеля] должна быть теперь выработка плана какой-нибудь возможно безболезненной «перелицовки» всей организации, при которой хоть что-нибудь сохранилось бы и после дальнейших неминуемых отъездов прежних работников. Я писал об этом и Я.Л. [Тейтелю].

Плохо то, что широкие проекты помощи, о которых столько говорят и шумят, упускают из вида два момента: 1) необходимость в первую очередь помогать еврейским организациям в самой Германии, без напряженной работы которых три четверти еврейского населения осуждено на вымирание, даже если эмиграция шла бы полным ходом, и 2) то обстоятельство, что пресловутый вопрос о вывозе капиталов из Германии интересует лишь самую ничтожную часть кандидатов в эмигранты, а громадное большинство не имеет даже на билет. Между тем, все усилия сосредоточиваются на переговорах об этих капиталах – быть может, для того чтобы завуалировать полную пассивность в главном и основном вопросе: о квотах и визах885.

Гольденвейзер не подозревал, что январское письмо Тейтеля станет последним, которое он от него получит. Яков Львович Тейтель неожиданно скончался 19 февраля 1939 года от отека легких в Ницце, в доме своего сына Александра, у которого жил последние годы. Слово «неожиданно» как будто не совсем уместно в данном случае: ведь речь идет о 88-летнем старике. Но именно такое ощущение возникло при получении известия о смерти Тейтеля у современников. И.В. Гессен говорил в речи на собрании памяти Тейтеля в Париже:

Это было ощущение оглушающей неожиданности. Казалось бы, именно в данном случае ему не должно бы быть места: человек прожил аридовы века, прожил целую историческую эпоху, от Николая Первого до Сталина, от крепостного права до коммунизма… Но и 20, и 30, и 40 лет назад он был такой же, как в последние годы… – всегда равный самому себе. Поэтому, чем дальше годы уходили, тем больше крепла привычка видеть его среди нас, – привычка, которую не могли искоренить несколько строк газетного извещения… Когда он приглашал нас на свой столетний юбилей, мы готовы были принимать это всерьез, потому что он говорил в уверенности, что к сожалению еще не вправе сказать: ныне отпущаеши! – мы понимали, что он нужен здесь, с каждым днем этих страшных времен все нужней, и потому он не должен уходить от нас…886

Это были очень точные слова. Пять лет спустя Гольденвейзер, возможно, лучше других понимавший значение не только деятельности, но и личности Тейтеля для его подопечных, да и для многих других людей, не получавших материальную помощь от тейтелевских учреждений, но будто заражавшихся от бывшего ученика хедера и действительного статского советника энергией и оптимизмом, по сути, повторил ту же мысль: «Узнав о смерти 88-летнего старика, не занимавшего никаких официальных постов и мирно доживавшего свой век в Ницце, великое множество людей почувствовало, как он был необходим, и как его будет недоставать»887. Фрумкин собирался приехать к патриарху в Ниццу «и рассказать ему о деятельности учреждений его имени в последний, столь тяжелый год». Фрумкин приехал – но уже после смерти Тейтеля. Так что он смог посетить лишь опустевший дом, «из которого исходило столько мощных импульсов человеколюбия»888.

После смерти Тейтеля основным источником информации Гольденвейзера и главной надеждой на то, что помощь русским евреям в Берлине не прекратится, стал Фрумкин. В письме, датированном мартом 1939 года, Гольденвейзер забросал его вопросами:

Имеете ли Вы сведения из Берлина? Я полагаю, что гг. Шутые либо уже уехали, либо уезжают в ближайшее время. Обеспечено ли дальнейшее функционирование столовой и Фонда? Как обстоит вопрос о субсидии «Джойнта»? Насколько мне известно, Бернард Кан в скором времени уезжает в Америку. Заведена ли связь с его преемником?

Я продолжаю получать из Германии и других стран просьбы по вопросу о переселении в Америку. В отношении русских беженцев этот вопрос пока сводится к добыванию аффидавита, притом консулы (по крайней мере, берлинский) относятся довольно снисходительно к вопросам о родстве поручителя с иммигрантом и даже о материальных средствах поручителя. Боюсь, что это благополучие скоро кончится. Номера выданных в последнее время виз уже перевалили за 2000, между тем общая цифра квоты составляет всего 2700.

Хуже обстоит дело с немецкими, польскими, чешскими, венгерскими и другими беженцами. Квоты этих стран заполнены на несколько лет вперед (венгерская квота, говорят, на 70 лет), надежды на увеличение квот нет, а возможности обхода иммиграционных законов все сокращаются889.

Фрумкин сообщал о хороших новостях (при всей относительности прилагательного «хороший» для тогдашнего положения евреев в Германии):

С Берлином я в постоянном контакте. Учреждения имени Якова Львовича проявляют поразительную живучесть. Уже, можно сказать, ровно никого там не осталось. Накануне Пасхи покинули Берлин и супруги Шутые. Остался один лишь Мирон Яковлевич Пинес. Вы знаете, в какой мере он в разных отношениях ценный работник. Вы знаете также, что для повседневной будничной работы он мало подготовлен. И все же Фонд продолжает действовать, даже увеличивает свои выдачи с месяца на месяц. Делами его, под присмотром М.Я. Пинеса и при участии его родственника, литератора Пинеса, которого Вы, вероятно, знаете, ведают та же г-жа Розенберг, г-жа Азарх, бывшая секретарша ОРТа, и привлеченный мною для оказания юридической помощи после моего отъезда бывший рехтсанвалт Онтштейн. Он весьма увлекся этой работой и участвует во всех делах фонда, не ограничиваясь юридической помощью. Функционирует и столовая, в заведывании которой в настоящее время принимает ближайшее участие Роза Семеновна Липстер, сестра жены Александра Эдуардовича Когана. Джойнт продолжает субсидировать фонд, и кой-какие средства поступают и отсюда890.