Читать онлайн «Кинокомпания Ким Чен Ир представляет». Страница 66

Электричество в жилые дома теперь подавалось по расписанию и нормировалось. На эти краткие часы раз в день или в несколько дней люди – особенно молодежь, порой человек по тридцать или сколько влезет – собирались в квартирах, где были видео– или DVD-плейеры, запирали дверь, задергивали шторы и смотрели кино, сколько успевали: южнокорейские мыльные оперы, старые американские фильмы, китайскую классику, гонконгские боевики. Иногда полиция вырубала электричество до срока, зная, что без электричества из плейеров не извлечь кассет и дисков, а потом устраивала рейды и забирала всех, у кого в плейере застряло иностранное кино. Контрабандистов и торговцев дисками арестовывали и казнили. Ким Чен Ир объявил, что наплыв иностранной культуры – диверсия ЦРУ с целью дестабилизировать Корейскую Народно-Демократическую Республику. «Всевозможными уловками и ложью империалисты и реакционеры парализуют здравое мышление масс, распространяя среди них буржуазно-реакционные идеи и гнилые буржуазные привычки, – провозглашал он в своем выступлении перед членами партии. – Что будет, если мы поддадимся, если мы не преградим путь обычаям, которые сеют эти негодяи?.. Мы не сможем ценой жизни своей защищать вождей революции и придерживаться принципов социализма». Любой, кто продает, покупает или смотрит иностранное кино либо телевидение, постановил Ким Чен Ир, сотрудничает с «марионетками, подконтрольными ЦРУ и плетущими коварные заговоры с целью обелить империалистический мир этими диверсионными материалами».

Но противозаконные и рискованные частные киносеансы продолжались. Северокорейцы теперь иначе смотрели не только на то, что предлагал им кинематограф, но и на то, какой может и должна быть их жизнь. С появлением иностранного кино местное, застрявшее в середине восьмидесятых, лишилось зрителей. За какую-то пару лет самый мощный пропагандистский инструмент Ким Чен Ира безнадежно устарел.

Между тем северокорейские киностудии продолжали штамповать новые фильмы – так они, во всяком случае, говорили. В 1988 году заместителя директора Чхве Ик Кю вернули из ссылки и снова назначили замдиректора Отдела пропаганды и агитации. Все 1990-е его контора утверждала, что «Корейская киностудия» снимает по тридцать фильмов в год, но в 2000 году было ясно, что на студии уже несколько лет никто не работает. Люди затруднялись ответить, какие местные фильмы посмотрели за последнее время, и вспоминали разве что «Колокольчик»[40], снятый в 1987-м. В первые годы XXI века попытались было скопировать «Титаник», но вышла катастрофа (что вполне логично). Ныне северокорейским кинематографистам рекомендуют «снимать больше мультиков!». Анимация дешевле, ее проще контролировать, и прекрасно обученные выпускники пхеньянских вузов не останутся без работы.

А кроме того, теперь постановка творится не на экране, а в зрительном зале. Дипломаты и туристы, приезжающие в Северную Корею, смотрят, как в метро исключительно для иностранных гостей запускают поезда. Чтобы создать иллюзию свободной торговли, возводятся фруктовые, цветочные и продуктовые ларьки. Для приезжих, которых беспокоит религиозная нетерпимость Пхеньяна, выстроены образцовые церкви, где проводятся показушные христианские службы. И каждый год телевидение по всему миру транслирует «массовые игры» «Ариран», организуемые недавно назначенным министром культуры Чхве Ик Кю, – демонстрацию верности, единства, терпения и военной выправки северокорейского народа. Люди по-прежнему обязаны под угрозой ареста каждое утро благодарить Ким Ир Сена и Ким Чен Ира за пищу, хотя Ким Ир Сен уже умер, а никакой пищи нет.

Сплошной абсурд. Сплошная липа. Но это неважно. Северная Корея, спродюсированная Ким Чен Иром, превратилась в государство-театр: ритуализованная жизнь, система символов, спектакли и трюки поддерживают авторитет и легитимность режима, который на самом деле не располагает ни тем ни другим.

Творится революция. Спектакль нельзя прекращать. Экраны не должны потемнеть.

После дерзкого венского побега Чхве проспала четыре дня. Пока она отдыхала, муж за ней присматривал. Впервые за тридцать лет совместной жизни он стряпал для нее, а не наоборот. Неделю агенты ЦРУ перевозили их с одной конспиративной квартиры на другую – проверяли, нет ли северокорейской слежки. У американского посольства шныряли какие-то подозрительные азиаты; после задержания австрийские полицейские нашли у них пистолеты. Американцы рассказали Сину и Чхве, что, по слухам, Ким Чен Ир обещал за их поимку полмиллиона долларов. Наконец, однажды утром им выдали традиционное ближневосточное платье – оно покрывало обоих с головы до ног, а у Чхве к тому же скрывало пол-лица. В этих маскировочных костюмах их отвезли в аэропорт и в компании вооруженного охранника посадили в самолет до Вашингтона, округ Колумбия.

Как многие кинематографисты, Син Сан Ок и Чхве Ын Хи грезили о Голливуде. О Рестоне, штат Вирджиния, они не грезили.

Политическое убежище им дали при условии, что они расскажут ЦРУ о Ким Ир Сене, Ким Чен Ире и Северной Корее все, что смогут. Американская госбезопасность впервые заполучила надежных свидетелей, осведомленных о поведении и привычках Кимов. Так что по прилете в Америку нашу пару поселили неподалеку от Вашингтона в трехэтажном доме в Рестоне, снятом на деньги налогоплательщиков, и вместе с ними жили ЦРУшные телохранители.

Не совсем та свобода, о которой они мечтали, зато безопасно. Рестон – плановый город, построенный в 1960-х магнатом недвижимости Робертом Э. Саймоном исключительно на средства, вырученные от продажи фамильной драгоценности – «Карнеги-холла». Здесь симпатичные дома, велодорожки, теннисные корты, поля для гольфа, бассейны, зоопарк, две художественные галереи, исторический музей и прокат лодок на озере Фэрфакс. И здесь Син и Чхве наконец-то воссоединились с детьми. Дочь счастливо вышла замуж в Сеуле, а вот Чон Гюн, которому уже исполнилось двадцать три, переехал к родителям. Последний раз Чхве видела его подростком с брекетами. Теперь у него было длинное худое лицо, и держался он прохладно. Пока Син и Чхве жили в Северной Корее, он из газет узнал, что был усыновлен; родителям не представилось шанса сообщить ему самим в подходящем возрасте, как планировалось.

Выяснилось, что О Су Ми развелась с мужем-фотографом, бросила кино и борется с наркозависимостью, поэтому к Сину и Чхве приехали и двое детей О Су Ми от Сина – тринадцатилетний Син Сан Гюн и десятилетняя Син Сын Ни. У Чхве за восемь лет накопилось много нерастраченных материнских чувств, и она как-то умудрилась сплотить всех этих людей в одну семью. Обстановка в доме царила странная и порой абсурдная. Агенты ЦРУ жарили на всех стейки во дворе или в честь шестидесятого дня рождения Сина возили все семейство на пароме в Джеймстаун и колониальный Уильямсберг.

Син и Чхве были заняты: давали серию интервью «Вашингтон пост» и по-корейски писали мемуары – девятисотстраничный том вышел в Корее в 1988 году. Поначалу книга продавалась великолепно, но исчезла из поля зрения, едва поугас интерес журналистов, больше не переиздавалась, и на английский ее так и не перевели. Увы, 2,2 миллиона долларов с австрийского счета, на которых Син (считая, что за любимым руководителем должок) надеялся выстроить свою карьеру в Голливуде, забрали власти Австрии, поскольку Ким Чен Ир задолжал и им.

Син и Чхве получили американское гражданство, и, по просьбе Чхве, наконец поженились как полагается в итальянском посольстве – ЦРУ сочло, что там безопаснее всего. Син был в смокинге, Чхве – в белом кружевном платье и платке. Обоим шестьдесят. Они вместе прославились, вместе обеднели, вместе усыновляли детей и снимали кино, общались с президентами и диктаторами, женились, разводились, снова женились, пережили похищение и тюрьму.

– Спасибо, что ты был упрям, когда мы начали встречаться, – сказала госпожа Чхве мужу. – Если учесть обстоятельства, это было храбро – выбрать меня.

– Ничего не храбро, – ответил Сии. – Просто ты была так прекрасна, что у меня и выбора не оставалось.

Чхве готова была довольствоваться тихой жизнью жены и матери – просто знать, что дети с ней и можно уходить когда вздумается, идти куда вздумается и делать что вздумается. Но ее муж рвался в Калифорнию. Он хотел работать.

– Мы не для того сбежали, чтоб жить тут как мертвецы, – неугомонно ворчал он.

– Тебе сколько лет-то? – спрашивала Чхве.

– А сколько мне лет?

Вся последняя глава жизни Сина – повесть о глубокой досаде.

– Вот бы я был лет на десять моложе, – сетовал он. – Жалко, что я плохо говорю по-английски.

Те, кто брал у него интервью в последние годы, не раз отмечали, что лишь об одном Син не желал говорить – о жизни в Вирджинии. О тюрьме – пожалуйста; о Ким Чен Ире – сколько угодно; но о том, что он живет в большом доме за чужой счет и не снимает кино… тут Син лишался дара речи.