Читать онлайн «Упрямый Галилей». Страница 91

Слуге ученого было дозволено ему прислуживать, а слугам из тосканского посольства – приносить ему еду утром и вечером. Кроме того, Галилей мог вести переписку1150.

В тот же день, 12 апреля 1633 года, состоялся первый допрос ученого. Никакой торжественности и помпы, как это иногда изображают в популярной литературе и на живописных полотнах, в действительности не было. Допрос вел Макулано. Кроме того, присутствовал его помощник Карло Синчери, исполнявший с 1609 года в римской инквизиции должность Procuratore fiscali, и писарь. На следующий день папа и кардиналы (римская инквизиция состояла из десяти назначавшихся папой кардиналов и примерно такого же количества клерков) получали резюме или протоколы допроса1151. Вопросы формулировались на латыни1152 и в третьем лице (например, «Пусть он скажет…» или «Может быть, он припомнит…» и т.д.), тогда как Галилей отвечал от первого лица и по-итальянски. Как заметила Дава Собел, вследствие указанной двуязычности «текст этой драмы (имеется в виду текст протокола допроса. – И.Д.) постоянно вызывает у читателя недоумение, представляя обоих участников действия так, словно <…> каждый из них двигается в своем потоке сознания»1153. После каждого допроса обвиняемому предлагалось ознакомиться с протоколом и подписать его. По окончании процесса составлялся итоговый документ, который передавался кардиналам-инквизиторам, а те либо сами принимали решение (после чего оно направлялось на одобрение папе), либо отсылали дело Святейшему.

Здесь уместно сделать отступление, чтобы сказать о некоторых обстоятельствах, которые необходимо учитывать, рассматривая ход процесса над Галилеем.

Прежде всего следует принять во внимание ряд особенностей работы инквизиционного трибунала. Если в современных уголовных законодательствах демократических и псевдодемократических стран предусматривается принцип презумпции невиновности, а также наличие у обвиняемого определенных прав (например, права пользоваться услугами адвоката, права знать до начала суда суть обвинения, результаты экспертиз, имена свидетелей, их показания и т.д., короче – права до начала суда знакомиться с материалами дела), то инквизиционный процесс всего этого не предусматривал.

Со времен Фомы Аквинского считалось, что источником человеческих прав является Бог, и тот, кто, впадая в ересь, покидал лоно церкви, лишался этого божественного дара, а вместе с тем и права на защиту.

Однако из сказанного не следует, что инквизиторы действовали исключительно по собственному усмотрению. Процедура судебного разбирательства была детальным образом кодифицирована, и ее описание занимало сотни страниц1154. Цель процесса состояла не столько в доказательстве вины (ибо, если человек оказывался перед трибуналом, он уже предполагался виновным), сколько в выявлении мотивов и причин уклонения от истинной веры. Хофштедтер назвал инквизицию «a form of mind police»1155. Поэтому рассмотрение дела, как заметил Роуленд, «часто включало элементы психоанализа (often took on the attributes of psychoanalysis)»1156. Соответственно, главным результатом суда должно было быть не наказание обвиняемого, но его искреннее и глубокое раскаяние, возврат заблудшей души в лоно церкви. Признание обвиняемым своей вины, своих заблуждений – вот основной итог процесса, даже если трибуналу и не удавалось строго доказать вину подсудимого. Ни о какой защите не могло быть и речи, ибо защищать еретика – значит впадать в ересь. Учитывать все смягчающие и отягчающие обстоятельства должны были судьи. Правда, иногда подсудимому назначали советника, но последний должен был быть из числа судей.

Далее, процесс проходил в обстановке строжайшей секретности, в противном случае само разбирательство могло стать источником распространения ересей, да и раскрывать приемы и методы своей работы инквизиторы не желали. Обвиняемым не сообщались имена авторов доносов и обращений в инквизицию, чтобы устранить возможность мести, но представшему перед судом предлагалось назвать имена своих врагов и недоброжелателей и указать, на каком основании каждый из названных мог обратиться в Священную канцелярию. Нередко случалось, что суд квалифицировал донос как лжесвидетельство, и тогда обратившийся в инквизицию мог стать обвиняемым.

Как уже было сказано, инквизиционный процесс не предусматривал предварительного ознакомления обвиняемого с тем, какое именно преступление ему инкриминируется, об этом он узнавал постепенно, в ходе допросов (если, конечно, причина вызова в трибунал не была обвиняемому очевидна с самого начала процесса). Поэтому уже на первом допросе обвиняемого спрашивали, известны ли ему причины привлечения его к суду Священной канцелярии, или, может быть, он догадывается о них. Если следовал утвердительный ответ, то ответчику предлагалось назвать эти причины, и если он сразу же признавался в преступном деянии, подпадавшем под юрисдикцию инквизиционного трибунала, то его просили рассказать об этом подробно. Если же он говорил, что не имеет представления о том, почему оказался перед трибуналом, то его в ходе дальнейшего допроса постепенно подводили к пониманию сути обвинения. Если же виновный и после «наводящих вопросов» не мог понять, за что его судят, то тогда ему сообщали данные под присягой показания свидетелей. Если допрашиваемый и далее продолжал считать себя невиновным, то ему в последний раз предлагалось сказать правду, и в случае его отказа, что фиксировалось в протоколе, первый допрос, как правило, заканчивался. Но это не означало завершения процесса. Далее действовали по обстоятельствам. Если не было оснований считать, что ответчик стал жервой клеветы врагов, то на следующем заседании трибунала его вновь спрашивали, не желает ли он сказать правду1157. Впрочем, ситуация могла складываться по-разному, и решение трибунала далеко не в последнюю очередь зависело от того, кто кого и в чем обвинял.

Теперь о пытках. Если обвиняемого не удавалось убедить в преступности его намерений и/или действий и он продолжал упорно отрицать свою вину, не будучи при этом в состоянии ясными доказательствами оправдаться хотя бы частично, или когда он противоречил сам себе, то возникала необходимость перейти к «строгому испытанию (examen rigorosum; rigoroso esame или rigorosa disamina)»1158, то есть к допросу под пыткой (in tortura; ne’ tormenti).

Пытки в течение столетий использовались и светскими, и религиозными судами. В 1252 году, на пороге Ренессанса, когда усилился интерес к римскому праву (допускавшему использование пыток), папа Иннокентий IV узаконил их применение при расследовании преступлений «laesae maiestatis divinae» (то есть в делах о ересях), и формально они были отменены только в 1819 году1159. Фактически же в XVII и особенно в XVIII веке пытки крайне редко использовались в практике инквизиционного расследования даже в Испании.

Существовало три вида допроса под пыткой: для установления факта преступного деяния («sopra il fatto»), то есть чтобы заставить обвиняемого признать вменяемую ему вину; для установления окончательной истины и намерения обвиняемого («pro ulteriori veritate et super intentione») и только для установления его намерения («sopra l’intentione solamente»)1160. Последняя мера применялась, как правило, когда ответчик вину признавал, но не связывал ее с ошибками в вере («mala credenza»)1161. Вопреки распространенному мнению1162, при установлении намерений обвиняемого не рассматривались ни причины, по которым он впал в ересь, ни его мотивы, ни цели. (Забегая вперед, отмечу, что именно поэтому на допросе 21 июня 1633 года «super intentione» Галилея спрашивали лишь о том, «придерживается ли он или придерживался ранее, и как долго, мнения, что Солнце находится в центре мира…» и т.д., то есть было ли его намерение «коперниканским».)

Что касается формы проведения допроса под пыткой («modo d’esaminare in tortura»), то обвиняемого сначала спрашивали, не желает ли он сделать какие-либо заявления относительно его дела («an sibi occurrat aliquid dicere circa suam causam»). В случае отрицательного ответа судья интересовался, высказывал ли допрашиваемый когда-либо еретические суждения и/или совершал ли еретические поступки, в которых его обвиняют. Если ответ был положительный, то инквизитор выяснял, разделяет ли обвиняемый ложную веру, приверженность которой ему инкриминируется. Если обвиняемый признавался в содеянном, то задушевная беседа заканчивалась, поскольку считалось, что цель ее достигнута. Если же допрашиваемый упорствовал в отрицании своей вины, то следовала territio verbalis (или, по другой терминологии, verbalis perterrefactio1163), то есть устная угроза пытки, сначала в завуалированной форме, мол, если не сознаешься, то прибегнем к другим средствам, приличествующим ситуации («remedia iuris, et facti opportune»1164), а если эти слова не оказывали на обвиняемого должного воздействия, то ему описывали возможное развитие событий просто, без затей – «conta eum devenietur ad torturam»1165 (эта угроза называлась «comminatio realis»), и только если и эта реальная угроза не помогала, то, видя «упорство и неуступчивость (visa pertinacia et obstinatione)» клиента, инквизитор принимал решение о… нет-нет, еще не о пытке, но о territio realis, или, другой термин, vexatio, когда обвиняемого вводили в камеру пыток, показывали орудия, иногда готовили к мучениям, скажем, связывали, что, впрочем, некоторыми знатоками этого дела рассматривалось как primus gradus самой пытки (см., например, трактат М.А. Савелли1166), и только если негодяй и тогда продолжал своим упорством изводить судей, всем сердцем желавших ему добра, наступало полное торжество закона!