Читать онлайн «Сибирь и каторга. Часть первая». Страница 89

Так как на большую часть все это были бродяги, с фальшивыми паспортами и часто без всяких видов, то мастерили свои и опять обогатили свой язык различными новыми, нигде уже не попадающимися словами. Вышли безглазые, темные, т. е. беспаспортные и слепыши (бродяги настоящие), с липовым глазом, темным, яманным глазом (фальшивым паспортом, потому что настоящий по музыке называется просто глазом, и иногда биркою и картинкою); торговали «пчелами» — фальшивыми бумагами, но, конечно, больше и чаще всего воровали, сбывали стыренное (ворованное) мешкам (приемщикам). Ходили тырить на клей (воровать на готовое) после подвода (подготовки) на двое, или "ходили в одиночку", воровали особняком или «стабунивались», склеивались (т. е. соглашались вместе), сбивались в шайку, в «хоровод» (товарищество) и «гопали» (бродили по улицам, ночевали на них). Иногда в карманах ничего не находили "шман, сухари", но, добившись цели, действовали. В дело употребляли коловороты — «вертуны», для «сережек» (замков), пускали в ход «помаду» (долото), фомку (маленький лом), «крючки» (небольшие отмычки), «стриканцы» (ножницы), «жулики» (ножи) и т. д.; хаживали и на шарап (грудью, приступом брали), и на храпок (схватывали за горло), и на душец и под микитки, "схватывали за дыхало", т. е. душили, зажавши рот и ноздри.[113] Зато ловкий человек, когда трокнул, т. е. попадался и садился в тюрьму, то выходил из тюрьмы либо "с нашим почтением" (в подозрении), либо "с нижайшим почтением" (в сильном подозрении), либо, наконец, "с нижайшею благодарностью" (в глубоком подозрении). Эти обыкновенно отделывались только тем, что "пробирали их дробью", т. е. наказывали розгами, а затем они опять сидели по-старому в «капне» (кабаке) или «шатуне» (погребке), опять искали поживы на «задельях» (свадьбах), «уборках» или «халтурах» (похоронах). Краденое, «тыренное» перетыривали (перепродавали), т. е. спурили, пропуливали в надежные руки. Иногда удавалось «ухнуть» — уехать — на подговоренном извозчике, иногда удавалось «влопаться» только, т. е. попасться неопасно, а иногда и «сгореть», т. е. попасться до ссылки, до «мантов» (плетей) и до прогулки "за Бугры" (т. е. за Уральский хребет), спознавшись и с кирюшками (палачами), прокатившись и на «фортунке» (позорной колеснице), и наевшись миног (т. е. получив наказание плетьми). "Сме-ряли стекла", выдавливая их, намазывая медом или патокою сахарную бумагу; тем же медом смазывают и стыренные деньги, чтоб не звенели. Главные достоинства в этом промысле уметь вовремя "зетить, стремить", зорко озираться и глядеть, уметь «агалчить» — вовремя предостеречь товарища, толкнув его; вовремя «трекать» (оглядываться и вытаскивать из кармана), уметь «заливать» — обходить, заговаривать сыщика, справедливо «тырбанить» (добычу делить), остерегаться «амбы» (смертельных ударов) и «дуги» (неверных справок при рекогносцировке), чтобы "не наездить" (новое слово — не сделать неудачной кражи) и не попасть в «кряковки» (т. е. чтобы не связали рук).

— Ухрял было (печалится мазурик мазурику, х о — дя по музыке, т. е. говоря своим байковым языком), ухрял было вечор, с бутырем справился, да стрела подоспела и облопался (казак прискакал и попался).

Предостерегают друг друга: "Стремя!" "Стремит михлютка!" (Жандарм смотрит, берегись!)

Хвастаются: "Вечор я было влопался (попался), насилу фомкой отбился, да, спасибо, звонок (товарищ-мальчишка) со стороны поздравил каплюжника дождевиком" (бросил в полицейского камнем). Или: "Срубил шмель, выначил скурлажную лоханку" (вытащил кошелек с деньгами да серебряную табакерку).

Расспрашивают друг друга: "Во что кладет мешок веснухи?" (Во что барышник-перекупень ценит часы?) — "Я правлю три рыжика, он четыре колеса кладет" (Я прошу три золотых, он четыре целковых дает).

Печалятся о товарище: "Он ведь уж ел миноги и спроважен, не чиста была бирка" (наказан и выслан, паспорт был фальшивый), и проч. и проч.

На языке офеней переписывались белокриницкие (австрийские) раскольники с московскими и вообще живущими внутри Империи. Похожий на офенский язык существует у кинешемских и вообще костромских, макарьевских и кологривских шерстобитов, уходящих в Восточную Россию, "в Сибирь" (как они называют), и шерсть бить, и коновалить, и колдовать. Имеется свой язык у буевских мелочников-гребенщиков, ходящих по столичным дворам с козлиным выкриком: «щетки-гребенки» и с ящиком за спиною. Подмечен искусственный язык у нищих, где нищенство превратилось в правильно организованный промысел (во Владимирской, Тверской, Рязанской и Московской губерниях). «Картаво» умеют говорить лошадиные барышники, руководствуясь нужными для тайны цыганскими словами. Языки эти в народе слывут под разными прозвищами: кантюжного (собственно, нищенский),[114] галивонского (шерстобитов), ламанского или аломанского (тот же офенский или офинский), байковый или мазурницкий, музыка. Существовал еще язык тарабарский и язык "по херам" (херовой). Последний основан на приставке в живой язык после каждого слога[115] слова «хер». Тарабарский же придуман смекнувшими грамоту школьниками, переставившими согласные буквы в обратную, вместо б-щ, в-щ, г-ч, д-ц, ж-х, з-ф, к-т, л-с, м-р, н-п. Так, например, выходит: "Я упнул у Шапти тасачить", что значит: я унес у Ваньки калачик. Вообще же тарабарщиною привыкли называть всякую цифрованную и шифрованную грамоту, предполагающую знание особого ключа. Языками этими руководились грамотные люди, их придерживались затворники учебных заведений, и в особенности бурсаки семинарий, откуда языки эти несомненно и вышли. В подобие тарабарскому с лишними проставками в живых словах существует язык кубрацкий (кубраков-сборщиков подаяний на церкви, обративших это дело в промысел и живущих в городе Мстиславле и местечке Дубровне Могилевской губ.). Проставка раздельных слов, по очереди одно после другого, шайка-шири, употребляется с такою быстротою и ловкостью (от привычки), что затемняемые ими слова действительно темнеют так, что становятся положительно незнакомыми и непонятными. Надо большую сноровку и долгую привычку, чтобы выслушивать быстро и во множестве мелькающих «шайка-шири», чтобы брать слоги подходящие и составлять слова настоящего предлагаемого смысла. Знание, промысел кубраков-прошаков также не совсем прямое и открытое дело: десятки сборщиков в десятки лет собирали подаяние на те церкви, которые после их видимых хлопот найдены разрушенными, с обрешетившимися крышами, с битыми земляными полами и соломенными наметами, мало чем отличавшимися от бедных полуразвалившихся белорусских хат. В самом Мстиславле до сих пор стоят деревянные развалины трех церквей и четвертая каменная, построенная, как известно, на казенные деньги, переименованная в собор из полковой церкви.

Год: 1861

Под Тобольском в подспорье мошне ссыльных существовал такой обычай: на последней станции кандалы у посельщиков покупали заранее, потому что, по приходе в город, здешние железа обыкновенно велели снимать и бросать в кучу, которая, разумеется, никогда не проверялась.

Художнику Якоби, желавшему уловить характерный беспорядок путешествующих арестантов, так и не удалось положить основы для будущей картины. Выезжал он и в поле, радел ему и конвойный офицер, но арестанты все-таки вытягивали мертвый солдатский фронт, выстраивая шеренги. Художник принужден был ограничиться личною фантазией и дал картину, мало напоминающую этапный растах в его настоящем правдивом виде.

Замечено, что женщины родили до прихода в Тобольск, дорогою. Придя в приказ, просили вступить в брак или назначить в одну губернию с влюбленным. "Были даже неоднократные примеры, что оставившие на родине жену или мужа с детьми и не лишенные всех прав состояния, а следовательно, не расторгнутые в браке, просили при жизни еще кого-либо из супругов о вступлении в новый брак с лицом, в одной партии идущим", — свидетельствует одна официальная бумага. По закону до Тобольска женщинам не позволялось выходить замуж и ни в каком случае не дозволялся брак каторжной женщины с идущим на поселение.

Это — денежные и ловкие из арестантов, снимающие подряды на содержание и продажу водки, карт, съестного и пр. Но о них подробно скажем в следующей главе.

Сюда же обратно переведен приказ из Тобольска на настоящее свое место, по справедливости.