Читать онлайн «Большевики. Причины и последствия переворота 1917 года». Страница 44

Пролетариат России в конце столетия не пользовался ни одной из тех привилегий, которые к тому времени отвоевал западноевропейский рабочий класс. Крайняя нищета и неуверенность в завтрашнем дне определяли жизнь русских рабочих в условиях самодержавия, а потому не было причины подвергать сомнению утверждение Маркса о том, что государство является исполнительным комитетом эксплуататорского класса. Именно поэтому кажущийся парадокс марксистского социализма был впервые продемонстрирован в России. Существовала доктрина, автор которой считал, что Россия по всей логике должна превратиться в развитую индустриальную страну. История демонстрировала не раз, что марксизм обладает особой способностью возбуждать умы и чувства общества, стоящего на пороге модернизации и индустриализации, или, говоря профессиональным языком, слаборазвитого государства.

Первое выступление Ленина в качестве политического полемиста продемонстрировало его зрелость и марксистскую эрудицию тем, для кого марксизм был не только удобным предлогом, позволяющим скрыть революционные чувства, а являлся неотъемлемой частью их веры, а таких было немало. В начале 1893 года в работе, изобиловавшей статистическими данными, Ленин набросился на народников за их нежелание видеть то, что творится перед их глазами. С появлением механизации на селе началось расслоение крестьянства. Нет смысла оплакивать примитивное крестьянское хозяйство и сетовать на введение механизации взамен ручного труда. Развитие капитализма в России позволило крестьянам жить «намного чище», чем прежде.[92]

Таким образом, Ленин показал себя знатоком иносказаний Маркса: вы не можете просто сказать, что марксизм повысил уровень жизни крестьянина, отсюда «намного чище».

Книга Ленина «Кто такие «друзья народа» и как они борются с социал-демократами» целиком посвящена полемике с народниками. В ней он среди прочего бросает вызов выдающейся личности, народнику Михайловскому, и с негодованием отвергает требование народников разделить марксистское наследие. Эта работа двадцатичетырехлетнего молодого человека свидетельствует о зрелости Ленина. Теоретическая подготовленность перемешана в ней с ядовитыми оскорблениями: «поскребите «друзей народа», и вы обнаружите буржуя» (слово «буржуй» в русском языке звучит как оскорбление). Народники – «друзья народа» – претендовали стать наследниками марксизма, ничего не понимая в нем. Учение Карла Маркса – это не салонная игра и не очередная социальная утопия, это научное изложение капиталистических тенденций. Можно ухватить случайное высказывание Маркса и вытащить его из контекста (известное утверждение, что крестьянская община настоящий шип в боку русского марксизма), однако нельзя отрицать стройную логику его системы, согласно которой Россия, как Западная Европа, должна пройти все стадии социально-экономического развития.

Ранние труды Ленина говорят о его возросшем авторитете в радикальном движении. Его работы весьма убедительны; они поражают не риторическими излияниями, а своей логичностью и практицизмом. Кто сможет возразить, когда он говорит, что при всем уважении к крестьянину народники, предъявляя нереальные требования от имени народа, ничего не сделали, чтобы реально повысить уровень жизни крестьянских масс? Где образцовые хозяйства, где популярная агрономическая литература?[93]

В облике молодого революционера уже проступают черты будущего вождя, сторонника научной организации труда, чьим культом станет производство. Все это в духе марксизма.

Подобный взгляд пока еще встречается крайне редко. Заявление Струве, на тот момент друга и соратника, о том, что русским из-за отсутствия культуры придется многому научиться у (западного) капитализма, вызвало у Ленина двоякие чувства. Как марксист, он одобрительно отнесся к этим словам, но как революционер, преемник народовольцев, пришел в содрогание. России придется пройти тем же путем развития, что и Западная Европа? Удастся ли, стряхнув царское самодержавие, до прихода социализма выдержать длительный период правления капиталистов и продажных парламентариев? Другого выбора нет, отвечал сидящий в нем марксист, а революционер тем временем шептал, что следует поискать другой путь. Ленин стоял перед этой дилеммой до апреля 1917 года. Еще находясь в сибирской ссылке, он, как марксист, отметил парадоксальную роль капитализма: в России производители (то есть рабочие) «одинаково страдают и при капитализме, и при недостаточном развитии капитализма».[94]

Весьма удачное замечание, а что дальше?

Ленин, несмотря на огромное количество теоретических работ, никогда не мог быть, да и не был, чистым теоретиком. Об этом откровенно и, вероятно, по мнению коммунистов, излишне откровенно, сказал известный советский историк Покровский: «Вы не найдете у Ленина ни одной чисто теоретической работы; все они носят пропагандистский характер».[95]

В Сибири Ленин не мог позволить себе такой роскоши, как заниматься чистым теоретизированием. Прежде всего он занимался вопросом преобразования русского марксистского движения в партию; это являлось первостепенной задачей. Однако, учитывая назревающий кризис русского и международного марксизма, нужно было подготовить теоретическое обоснование задуманной революционной партии, какой бы нудной ни казалась ему эта работа.

Многосторонняя сущность марксизма притягивала абсолютно несхожих по темпераменту людей. Одни видели в нем упорядоченность и рациональность: технический прогресс, рост производства, возрастание благосостояния человечества. Другие – призыв к революции, к уничтожению конформизма во всех его проявлениях. Люди творческих профессий и интеллигенция с презрением относились к буржуазному обществу, которое не удостаивало их вниманием; бюрократия не ждала ничего хорошего от саморегулирующегося капиталистического рынка, а гуманисты выражали недовольство социальной несправедливостью капиталистического общества. Столь диаметрально противоположные мнения неизбежно вели к расколу движения.

Зарождающийся русский социализм с первых дней раздирали противоречия. Проблема агитации явилась первым камнем преткновения. Как вы помните, было признано наиболее целесообразным возглавить массы на пути к социалистическому обществу. Марксисты представляли повседневные нужды и потребности рабочих и тайком протащили на обсуждение проблему агитации, связанную с улучшением жизни рабочих. Бесспорно, в таком подходе к проблеме усматривается некоторое мошенничество (кое-кто говорит об обмане) в отношении простых рабочих. Если рабочие, объединившись, совместными усилиями сами смогут улучшить свое положение, зачем им нужен балласт в виде марксизма? И наоборот, если в условиях капитализма ничто не способно изменить условия жизни рабочих, то получается, что, занимаясь агитацией, вы играете на человеческом горе и непонимании происходящего? Разве вы забыли печальный пример некоторых народовольцев, обманом пытавшихся поднять крестьянское восстание, ссылаясь на желание царя видеть народ поднявшимся против помещиков и чиновников?

В процессе дебатов стало ясно, что сами рабочие, а совсем не интеллигенция, должны возглавить рабочую организацию. Итак, в 1897 году в Санкт-Петербурге нелегальный журнал «Рабочая мысль» приступил к публикации взглядов «самих рабочих». Основной задачей считалось создание забастовочного комитета, который станет бороться за улучшение условий труда рабочих. «Рабочая мысль», конечно, заявляла о том, что пролетариат целиком на стороне радикальной интеллигенции и поддерживает политические цели радикалов. Но пожалуйста, позвольте рабочим самим создавать свои организации, забастовочные комитеты, газеты и тому подобное.

Совершенно очевидно, что в ситуации, сложившейся в России в 1897 году, доводы «Рабочей мысли» представляли собой скорее риторические измышления, а не конкретные возможности. Мог ли простой рабочий найти время, обладал ли он необходимыми знаниями и возможностями, чтобы возглавить организацию? Журнал ссылался на высказывание Маркса, что освобождение рабочего класса находится в его собственных руках. Но если это и так, то возникает вопрос: как Карл Маркс предполагал это сделать? И кто создатели этих антиинтеллигентских организаций? Ну, главным образом представители средних слоев общества, интеллигенция! Провозгласи они, что уничтожение среднего класса – дело самого среднего класса, вплотную подошли бы к трагическому смыслу русской революционной традиции.

При всех трагикомических нюансах доводы «Рабочей мысли» являлись признаком чрезвычайно важных переживаний русских социалистов. Точно так же, как предшественники марксистов – народники из числа интеллигенции – идеализировали крестьянина, так и социалисты видели в рабочем собственноручно созданный образ благородного дикаря. Неиспорченный материализмом, смелый от природы и готовый на самопожертвование рабочий, как полагало большинство, полностью отличался от трусливой, продажной буржуазии. Позвольте заметить, что в «оригинальном» варианте марксизма не имелось абсолютно никаких оснований для подобной романтической идеализации пролетариата. По Марксу, общественные классы определялись согласно их отношению к средствам производства, и никак иначе. Ротшильд, владеющий банком, капиталист и эксплуататор, и тот же самый Ротшильд, но уже без банка и богатства, становится пролетарием. Согласно русским марксистам классовая принадлежность определяется чуть ли не физиологическими категориями, и самое поразительное, что они сами являлись представителями привилегированного и среднего классов. Использование таких понятий, как «чувство вины» и «ненависть к себе», не может полностью объяснить, как им удалось внушить рабочим, что они, социалисты, в силу поражения в правах, были намного чище, достойнее и заслуживали больше доверия, чем большинство приносивших себя в жертву революции представителей другого класса.