Читать онлайн «Неизвестная «Черная книга»». Страница 80

Мы ждали новых пыток. Начались опять дни индивидуального террора. Нас считали ежедневно, бегство стало невозможным. В лагерях людей одели в синг-синговские пижамы[305], остригли и, зеброподобных, их гнали на работы. Меня отделили от родителей и выслали в лагерь Шанчяй.

Но финал приближался. 9 июля [1944 года] на работе нас поразило подозрительное движение войска, и мы поняли, что час пробил. Один фельдфебель, увидев нас, ехавших под конвоем, выпучив глаза, закричал: So was lebt noch?[306] В этой фразе был ответ на вопрос о нашей судьбе.

А дальше? Товарные вагоны, набитые людьми, в ушах фраза немецкого офицера: «Мы не отдадим вас в руки красных варваров», прыжок на полном ходу поезда через окно – перспектива увидеть «Новую Европу» не улыбалась мне.

Три недели во ржи. Сладость освобождения! Я проснулся. Я без желтой звезды, я больше не собака, не раб. Я стою посредине развалин гетто и не узнаю местности. Месть!

[307]

В Слободке за рекой Нерис немцы устроили гетто, явившееся лагерем смерти. Периодически сюда являлись палачи и уничтожали по несколько тысяч жителей… Это называлось «чисткой» гетто. Так, 17 сентября 1941 года в гетто было отобрано и расстреляно более десяти тысяч человек[308]. В августе 1943 года в Каунас приехал известный в Польше «палач в белых перчатках», некий Геке. Он только что провел «ликвидацию» Варшавского и Вильнюсского гетто. Явившись в Каунас, этот немецкий зверь прежде всего поинтересовался, много ли осталось в гетто детей. 27 октября [1943 года] немцы собрали три тысячи пятьсот женщин с детьми и согнали их к станции. Здесь детей отделили от матерей и отравили их. Дети умирали на глазах у матерей. Но часть детей еще оставались в семьях. Геке издал специальный приказ о немедленной сдаче всех детей. Было объявлено, что тех, кто уклонится от выполнения этого приказа, ждет суровое наказание. Публичной казни были подвергнуты муж и жена Целлер, не отдавшие своего ребенка палачам. Несчастных родителей избивали, сажали на раскаленную плиту, им загоняли иголки под ногти. Когда они потеряли сознание, их поднесли к виселице. Подержав некоторое время свои жертвы в петле с таким расчетом, чтобы они не задохнулись, немцы сняли их и отложили окончание казни на следующий день. На другой день отца привязали к столбу, а под ногами у него зажгли костер. Мать раздели донага и продолжали мучить.

– Так будет с каждым, кто противится нам, – провозглашал Геке в рупор.

В небольшом литовском местечке Стоклишки[309] я встретил несколько еврейских женщин. Они шли, вздрагивая и озираясь на каждом шагу. Уже много дней это местечко находится в руках Красной Армии. Эти женщины своими глазами видели, как Красная Армия, сметая врага, освобождает их родную страну. Они видели, как бегут немцы, бросая по пути оружие, снаряжение, одежду, награбленное добро. И все же пережитые ими за три года ужасы оставили на их лицах такую глубокую печаль, что им не скоро удастся освободиться от нее.

Они видели, как коричневая чума уничтожала еврейские города и местечки. Эти женщины были свидетельницами расстрелов и массовых аутодафе, которые устраивали немцы в Каунасе. Вблизи форта номер девять есть место, которое евреи назвали «жертвенником» (мизбеах). Маша Яромлинская была свидетельницей, как на этом месте были сожжены живьем пять еврейских почтенных каунасских семейств. Она видела своими глазами, как вооруженные автоматами палачи конвоировали по улицам Каунасского гетто несколько сот еврейских детей. Среди них были трехлетние и четырехлетние крошки. Детей силой вырывали из рук родителей. Матери бросались спасать своих крошек, тогда немцы спускали с цепей собак, те набрасывались на женщин, впивались клыками в руки, норовили вгрызться им в горло… Матери с воплями отскакивали, а несчастных детей увозили на расстрел.

У Хаи Шустер из местечка Стоклишки немцы схватили больную мать. Пять лет она пролежала без движения в постели. Вся семья, выбиваясь из сил, старалась продлить жизнь матери, облегчить ее страдания. Лучше бы она умерла от болезни, не дожив до того дня, когда эти гнусные враги человечества появились в ее доме. Ее схватили с постели и потащили, как тащат овцу на бойню.

Хая Эфрон родила ребенка. На следующий день ее схватили вместе с новорожденным, бросили в телегу и увезли в Бутриманцы[310], местечко, где совершались массовые «акции» над евреями. Другая женщина, беременная Фейга Миллер, была схвачена палачами в день, когда она должна была рожать. Ее потащили к автомобилю. Она билась и стонала, соседи-литовцы видели, как страдает невинная женщина. Один осмелился сказать: «Что вы делаете, ведь она вот-вот должна родить». Тогда немцы схватили и этого литовца и увезли вместе с евреями на казнь.

Сарра Эпштейн рассказывает, что ее мать вместе с супругами-врачами Рабинович, не желая дожидаться расстрела, приняли яд и умерли своей смертью. Было еще много случаев самоубийств, но разве можно всех запомнить, всех перечислить.

Известны сотни случаев, когда литовские крестьяне прятали у себя евреев, бежавших из гетто. Та же самая семья Эпштейн – восемь человек – в течение трех лет пряталась у тридцати литовских крестьян в разных деревнях и на хуторах. Это были совершенно чужие люди, до войны не знавшие этой еврейской семьи. В селе Ромашишки их прятал литовец Вевиорас Антоневич, в селе Ваштатаны – Хмелевский и Гавиновский, в селе Яромлишки – Тарасевич и Милевич. Ксендз из села Высокий Двор прятал у себя виленских евреев. И до сих пор спасшиеся от гитлеровцев еврейские женщины, девушки, дети живут у литовских крестьян, как родные. Многих еврейских сирот литовцы усыновили и с двойной нежностью, принимая во внимание их трагедию, воспитывают их. Такие семьи я видел и в Троках, и в Кейданяй, и в Жижморах, и в Пренах, и в Евно, и в Стоклишках, и в самом Вильно и в Каунасе.

Немецкие зверства над евреями в Литве требуют тщательного расследования. Преступники должны кровью ответить за все. Об этом уже неплохо заботится Красная Армия, которая в момент, когда пишутся эти строки, вплотную подходит к германским границам.

Сейчас в Каунасе и Вильно наступила мирная жизнь. Возвращаются единичные семьи, чудом уцелевшие от фашистского террора. Советские организации уже начали раскопки в районе ковенских фортов, где совершались массовые «акции» над евреями. Уже найдены и вскоре будут преданы гласности новые потрясающие доказательства нечеловеческих пыток и мучений, которым подвергались ни в чем не повинные еврейские люди в этих городах.

[312]

22 июня 1941 года в наш маленький городок Стоклишки проникла печальная весть, что варварский убийца, позорящий наш народ, со своей фашистской бандой хулиганов ворвался на литовскую территорию. Как громом поразила эта печальная весть и проникла в каждое еврейское сердце от мала до велика. Чувствовал и знал каждый еврей, что Гитлер – злодей для нас. Но как-то не хотелось верить, что пришел конец нашей молодой, невинной жизни. Мы это сразу почувствовали. Наше небо жизни сразу покрылось серыми тучами. За нами погналась дикая, фашистская литовская банда хулиганов. Злодей Гитлер развязал им их звериные лапы, и дикари сразу стали царапаться своими грязными когтями в наших чистых, невинных еврейских сердцах. Так долго рвали, мучили, царапали, пока наши сердца вырвали, чистую, невинную кровь разлили на всех полях и телами их посеяли. В наших местечках на каждой еврейской двери повесили записки, что здесь живут евреи, на руки надели желтые заплаты. Я же решил ни за что такие не надеть, хоть бы застрелили. Но вскоре приказали их содрать и взамен прикрепить еврейский знак (два треугольника) – один на груди, а другой на спине. Все коммунисты, пропагандисты обязаны были не позже шести часов являться. Если же кто опоздал, он тут же был расстрелян или уведен в тюрьму. Еврейские двери и окна должны были к восьми часам быть закрыты. У кого не было ставень, вынуждены были завесить черным, и раньше шести часов утра ни один еврей не смел появляться ни на улице, ни во дворе.

И чуть кто появлялся, сейчас же арестовывали. Стоит заметить один случай. Один девяностолетний старик пришел в синагогу молиться и, никого там не застав, присел на колоде дожидаться других молельщиков. К нему подошел литовский бандит, стал его избивать и гнать в тюрьму. Старый, больной, почти слепой еврей по имени Шмерл-Лейб, еле передвигая ноги, шел в тюрьму, сопровождаемый хулиганом. Такие аналогичные трагедии происходили ежедневно. По ночам специально открывали стрельбу, чтобы евреи выбегали и их можно было бы расстреливать. Мы каждую ночь бегали в склеп и носили нашу нервнобольную мать, болевшую пять лет, по имени Хая-Рива. Но это был лишь только страх. После они принялись за практическую работу. Спустя месяц после вторжения кровожадных зверей вывели из нашего маленького местечка сорок человек самых сильных мужчин и молодых девушек. Говорили им, что их ведут на работу, но это был только предлог, и через две недели опять велели явиться в полицию. И кто туда входил, редко выпускали. Варвары стояли в полиции с ружьями, точно перед ними худшие разбойники-злодеи. И еще взяли семьдесят человек и их вывели в другое местечко в двадцати восьми километрах от нашего, и там их расстреляли. Перед смертью им приказали написать письма о том, что они живы и работают. Но это только был обман, чтобы другие не пугались и не думали сопротивляться. Тихо, как овцы, спокойно и без сопротивления шли на резню, не зная, куда их ведут.