Читать онлайн «Наши задачи -Том I». Страница 82

Советская армия отнюдь не была на высоте. Во-первых, потому что коммунисты считали ее при всех условиях опасной носительницей национального чувства и национальной чести и потому не доверяли ей: это было не «их» орудие, не «их» дух, не «их» традиция, не «их» способ борьбы. «Их» способ борьбы – тайный, не явный; их мотив – не честь, а бесчестье; их двигатель – не свободный всенародный подъем, а классово-полицейский зажим. Национальный полководец (даже Жуков, тем более Ватутин!) был бы им опасен. Поэтому они не верили в национальную армию, а работали над отбором коммунистических янычар. Но эти янычары отбирались с трудом; откормленные и развращенные, они нужны были для внутреннего террора; их не хватало бы на большую войну, да и откармливались они совсем не для «полей сражений», а в качестве охранного корпуса; словом, надо было вводить в армию классового врага (крестьян!)… И потому мировая революция всегда считалась у коммунистов более верным и безопасным путем к победе, чем мировая война. Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что так обстоит и ныне.

Во-вторых, советская армия не была на высоте потому, что психологические опасения коммунистов соответствовали действительности: военное дело имеет свои законы, свои формы и традиции, которые не уживаются с коммунистическими воззрениями и приемами. Дух армии – не революционный, а консервативный, не международный, а национально-патриотический; не трусливого доноса, а храброй прямоты; не партийного карьеризма, а качественного отбора; не закулисной «директивы», а стратегической целесообразности; не бесчестной интриги, а честного ранга. Угашение этого военного духа в армии неминуемо снижает ее боеспособность. Отсюда неизбежное внутреннее расхождение между партией и ее полицией, с одной стороны, – и здоровым духом армии, с другой. Отсюда вечные трения, «чистки», пытки, массовые казни и неизбежное истребление лучших офицеров и солдат. Отсюда то отсутствие боевой воли в советской армии, которое весь мир наблюдал в финской войне (1939-1940) и в первые месяцы германской войны (1941).

В-третьих, Красная Армия не была на высоте вследствие советской бесхозяйственности (дороги, снабжение и т. д.), отсутствия настоящей военной промышленности и технического образования в стране.

В силу всех этих причин Красная Армия долгое время не была угрозой остальному миру.

С другой стороны, этот остальной мир имел в своем составе две крупные военные и воинственные державы – Германию и Японию, которые в самом существе своем были антикоммунистичны, владели техникой организации, мобилизации и командования и являлись близкими соседями революционной крепости. Вечно «вычищаемая» и тем унижаемая и качественно снижаемая Красная Армия не была страшна миру, пока в середине Европы существовала германская армия, а на Дальнем Востоке процветала военная Япония. И вот политическим фантазерам стало казаться, что обе эти державы должны «понять» свое стратегическое значение и мировое назначение, – не в смысле «интервенции», а в смысле чумного кордона; эти фантазеры выдвигали даже идею «тройственного союза»: национальной Германии, национальной России и национальной Японии. Но история знает очень мало гениальных людей с мировым горизонтом, а в наше время «демократии», когда люди выкарабкиваются всеми политическими неправдами на поверхность, надеяться на это не приходится: люди помышляют о личной карьере и «фигурировании», думают мелко и плоско, живут с маленьким горизонтом (в пространстве и во времени), боятся ответственности и губят, за что ни возьмутся.

Надо признать, что некоммунистическое человечество обнаружило в понимании Третьего Интернационала и его планов – чрезвычайную медленность, легкомыслие и провинциализм. Все думали только о себе и не разумели всеобщей антикоммунистической солидарности; не хотели верить в мировую– опасность: ни в упорную и изворотливую энергию коммунистов, ни в серьезность их намерений, ни в свою собственную социальную шаткость и удобозаразимость, ни в опасность новых больших войн. Не понимали, что на мировую арену выходит планомерно разжигаемая революционная толпа, лишенная идей и жаждущая прибытка, утрачивающая религию и нашедшая себе свирепых вожаков. Тут и там попытались прикрыть язвы демократии демагогическим фашизмом и решили, что конъюнктура версальского «мира» благоприятствует новым завоеваниям. Так было в Италии, потом в Германии и, наконец, в Японии. Рванули – и сорвались. Италия попыталась превратиться в европейски-африканскую империю и потеряла все; Япония мечтала о монополии на Дальнем Востоке, включая Маньчжурию и Австралию – и была укрощена; Германия решила осуществить свой давнишний план завоевания славянского, и особенно русского пространства, и рухнула в ничтожество (поучительно сравнить Германию 1913 года с Германией 1946 года – после второго поражения!). Западные демократии поднялись, разбили горе-завоевателей и вернули к жизни раздавленную ими Европу. Но какой ценой? Ценой щедрых, но гибельных уступок коммунистам в Тегеране, в Ялте и в Потсдаме, уступок, выговоренных закулисным шепотом; ценой всей Восточной Европы, Маньчжурии с ее стратегическим значением в Азии и с ее богатствами и, наконец, огромного Китая; ценой стратегического уничтожения Германии и Японии; ценой страшного ослабления Франции, Италии и Англии; ценой чрезвычайного усиления и возвышения осаждающей крепости. После второй мировой войны положение в Европе радикально изменилось: Европа ничем не грозит этой крепости – ни «интервенцией», ни «осадой», ни экономическим бойкотом, ни даже серьезным отпором, а осаждающая крепость приобрела хозяйственную автаркию (самосильность) и военное преобладание, доселе еще невиданные. Чтобы измерить это положение дел, достаточно мысленно устранить Соединенные Штаты из мирового равновесия и понять, что инициатива перешла в руки советских коммунистов – не только революционно, как было раньше, но и стратегически.

Впрочем, отнюдь не следует переоценивать военную силу и стратегические возможности советской страны. Последствия второй мировой войны отозвались на русском народе ужасно: и в смысле убыли здорового мужского населения (см. «Н.З.», с. 115), и в смысле уровня жизни (жилище, питание, одежда), и в смысле хозяйственных разрушений, и в смысле душевной подавленности. Далее, на войне погиб значительный кадр вышколенных, опытных коммунистов, без которых дальнейшая мировая экспансия вообще невозможна. Доверие коммунистических «верхов» к лояльности Красной Армии, уже проявившей в двух войнах свое настроение и ныне рассмотревшей Европу и уровень ее жизни, – поколеблено, как еще никогда. Отвращение русского народа к завоевательным войнам удостоверено окончательно. Расширение территории несет с собою новые и великие трудности: советская «крепость» далеко еще не «освоила» ни Восточную Европу, ни Китай – и освоение это потребует много времени и сил. Коммунистическое движение в Европе отнюдь не обретается на той высоте, которая желанна «Коминформу». Атомбомбное преобладание все еще за Америкой, а отдавать советские базы в России и тридцатилетнюю работу над русским пространством за нелояльную и сопротивляющуюся Европу было бы неумно и невыгодно (см. «Н.З.», с. 66, 68).

И тем не менее – как революционная, так и стратегическая инициатива – в руках у коммунистов: у осаждающей крепости развязаны руки и она может наступать там и так, как и где сочтет нужным. И тот, кто знает активность большевиков, не может сомневаться в том, что эти «козыри» будут разыграны. Когда, с успехом ли и притом с прочным ли и верным ли успехом, – это другой вопрос… Но коммунистическая головка будет ломиться к мировой власти всеми, и притом самыми «непозволительными» и неожиданными, средствами, пока не наступит полный паралич…

Первое ее «наступление» было революционно-дипломатическое: недалекий и грубый человек и неумелый дипломат. Молотов, невежничал и скандалил повсюду до тех пор, пока не провалился и не был убран; этому соответствовали революционно-забастовочные выступления в Европе, которые тоже прошли под знаком скандала и провала. Все это было напористо, но вряд ли умно и искусно. Следующее «наступление» было «партизанское» против замученной Греции – оно было остановлено сопротивлением держав и полуотпадением Тито. Последовал нажим на Берлин, сорванный американской энергией и техникой. Все это были угрозы и как бы «предупреждения»: коммунисты, невыдержанные и егозливые в своем активизме, считали необходимым тормошить Европу и Америку – и вредили этим себе. Звонок их «будильника» раздавался то тут, то там, но антикоммунистический мир «почивал на лаврах» и только отмахивался от назойливого «полусоюзника». Демократии устали, хотели насладиться «просперитетом», а политики известных кругов и двусмысленных намерений – так «убедительно» внушали повсюду из года в год, что «восточный союзник» ищет только «справедливости», «прогресса», и «лояльной дружбы»…