Читать онлайн ««Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны». Страница 90

Автор буквально цитирует названия памфлетов революционного времени. Очевидно, сама мысль о том, что всевозможные «Тайны Царскосельского дворца» попадут в настоящий Царскосельский дворец, казалась ему невероятно забавной.

Политическая порнография продолжала преследовать бывшего императора и его семью в сибирской ссылке. В.С. Панкратов, народоволец и бывший узник Шлиссельбурга, ставший затем эсером, комиссар Временного правительства, отвечавший за охрану царской семьи в Тобольске в 1917 – 1918 годах, вспоминал:

По инструкции Временного правительства вся корреспонденция бывшего царя, его семьи и свиты должна была проходить через меня. Признаюсь, обязанность весьма неприятная и даже противная. Дело в том, что российские «патриоты» полагали, очевидно, что все их письма, адресованные на имя членов бывшей царской семьи, как бы похабно ни было их содержание, непременно попадут к адресатам. Никогда в жизни не приходилось мне читать такие отвратительные порнографические письма, как в это время. И вся эта мерзость адресовалась или на имя Александры Федоровны, или на имя Николая II. Некоторые письма с порнографическими грязными рисунками, грубыми до безобразия, я сдавал полковнику Кобылинскому [начальнику особого отряда по охране царской семьи в Тобольске. – Б.К.]. Я сказал, что это письма российских «патриотов», ибо я глубоко уверен, что многие из авторов этих писем до переворота, когда Николай II был еще всемогущ, готовы были пресмыкаться перед ним и его семьей, а теперь сочиняют такие отвратительные анонимные письма, думая, что это очень хорошо и остроумно. Было много писем заклеенных, в революционных красных конвертах с революционным девизом «Да здравствует русская революция». Все письма – а их часто было очень много – приходилось тщательно просматривать и бросать в печку, немало получалось и писем угрожающего характера. Даже в Америке нашлись такие писатели, и оттуда приходили письма на английском языке на имя дочерей бывшего царя с предложениями… Иногда такого рода писем получалось так много, что целое утро тратилось на эту мерзость918.

Панкратов, как видим, фиксирует огромный поток писем, направлявшихся в адрес бывшего царя и царицы. Он отмечает, что многочисленные письма, посланные различными корреспондентами, объединяет единый стиль: в них сочетаются невероятные политические обвинения революционной поры и грубые порнографические описания. Панкратов полагает, что авторы писем не были противниками монархии и царя до Февраля, их внезапное политическое перерождение он связывает с изменением государственного строя.

Такая оценка справедлива лишь отчасти. И до революции немалая часть сторонников монархии крайне негативно относилась к императрице, распространяя самые невероятные слухи о ней. Можно говорить о появлении жанра «политической порнографии» и в дореволюционный период. Речь идет не только о популярности порнографических слухов, но и о появлении своеобразной субкультуры, оформлявшей эти слухи в виде текстов и изображений, и о возникновении своеобразного нелегального рынка, на котором спрос на подобные изображения и тексты, политически актуальные и непристойные одновременно, быстро удовлетворялся. Разумеется, в условиях цензуры «политическая порнография» не могла получить широкого распространения, однако, как уже отмечалось выше, по рукам ходило немало соответствующих рукописных и машинописных текстов, рисунков. Публикации и иллюстрации, печатавшиеся время от времени и в подцензурных изданиях, могли развивать, комментировать и подтверждать версии событий, предлагавшиеся подобным дореволюционным «самиздатом», эти публикации создавали благоприятный контекст для восприятия «самиздата».

В различных фотоателье печатались всевозможные фотографии Распутина, нередко в окружении различных дам. Как уже отмечалось выше, публика порой «узнавала» на них императрицу, хотя это, разумеется, не соответствовало действительности. Посетители светских салонов переписывали сатирические стихи Мятлева, интеллектуалы мечтали получить машинопись книги «Святой черт» Иллиодора (С. Труфанова), а простолюдины потешались над различными вариантами «акафистов» Распутину.

Ненависть к изменнице-царице проявилась и в дни Февраля, всевозможные обвинения адресовывались прежде всего ей – демонстранты на улицах Петрограда кричали: «Долой Сашку!» Когда бастовавших рабочих упрекали в том, что они, задерживая производство боеприпасов и оружия, «помогают врагам», то в ответ раздавалось: «Императрица сама немецкая шпионка!»919

И после революции упоминания о предательстве и разврате в царских дворцах находили особенно горячий отклик у широкой политизирующейся аудитории. Ветеран революционного движения П.А. Моисеенко, входивший в состав рабочей делегации, посетившей далекий Персидский фронт в конце марта 1917 года, вспоминал о солдатском большом митинге:

[В ответ] на выкрик из собрания о Гришке Распутине мне пришлось в своей речи охарактеризовать придворную жизнь и разврат, начиная с Елизаветы Петровны и до последнего дня [царизма]. Когда я сказал, что вместо штандарта на Зимнем дворце следовало [бы] водрузить красный фонарь как эмблему дома терпимости, то весь митинг потряс гомерический хохот и овации, в особенности солдаты бисировали920.

Интересно, что так реагировали солдаты на весьма удаленном фронте, почти отрезанном от России. Очевидно, они не ощутили еще в полной мере воздействие обличительных «антираспутинских» памфлетов, можно предположить, что их реакция определялась слухами, циркулировавшими еще в дореволюционный период. Показательно, что оратор начинает свое выступление с развернутого исторического экскурса: моральное разложение последнего царствования является наиболее ярким, но типичным для нескольких поколений представителей свергнутой династии.

Слух об «измене императрицы» – измене политической и измене супружеской – не имел серьезных оснований (во всяком случае, не было никаких доказательств, его подтверждающих), но в сложившейся ситуации самые невероятные домыслы становились важнейшими фактами политической жизни. После революции мифы о заговоре и разврате царицы воспринимались как нечто совершенно доказанное, в резолюциях она именовалась «уличенной в измене»921.

Антидинастические, антимонархические настроения были направлены в первую очередь против развратной изменницы и предательницы, «царицы-немки», против «этой женщины», которая правит страной. Это представляется необычайно важным – мы можем ощутить здесь патриархальную подоснову массового политического сознания, соединявшего шпиономанию, ксенофобию и женофобию. Пожалуй, ничто другое так не подрывало авторитет власти, как эти слухи об императрице. Даже самые крайние идейные монархисты под влиянием этих слухов превращались в оппозиционеров.

После Февраля именно слухи, связанные с Александрой Федоровной и Распутиным, получили дальнейшее развитие в массовой культуре.

Илл. 24 – 25. Обложка и иллюстрация из брошюры: «Самодержавная» Алиса и распутный Гриша. Пг., 1917

В первые дни революции стихи на смерть Распутина, ходившие ранее по рукам в виде списков, продавались на патриотических аукционах, а вырученные деньги передавались на нужды «борцов за свободу», в фонд обороны России и т.п.922 Это не могло не привлечь внимание деловых людей – предприимчивых издателей, владельцев киностудий и собственников театров. После переворота персонажи слухов становятся героями популярных бульварных книжек, новых театральных постановок и кинематографических лент, подпольная культура быстро стала важным элементом культуры массовой. «Распутинская» тема всячески разрабатывалась массовой печатью. Появление «грязных брошюр», посвященных описанию сцен «придворной жизни», весьма обеспокоило весной 1917 года многих интеллигентов, в т.ч. и М. Горького, который признавал, что и на Невском, и на рабочих окраинах Петрограда литература такого рода хорошо продавалась923.

А.Ф. Керенский вспоминал о том же: «В течение первых двух месяцев после падения империи так называемая “желтая пресса” развернула злобную кампанию по дискредитации бывшего царя и его супруги, стремясь возбудить среди рабочих, солдат и обывателей чувство ненависти и мщения. Фантастические и порой совершенно недостойные описания дворцовой жизни стали появляться в различных газетах, даже в тех, которые до последнего дня старого режима являлись “полуофициальным” голосом правительства и извлекали немалую выгоду из своей преданности короне. Либеральная и демократическая пресса в своих критических комментариях по поводу свергнутого монарха избегала духа сенсационности, но и в ней иногда появлялись статьи вполне трезвомыслящих писателей крайне сомнительного свойства»924.