Читать онлайн «Идеология и филология. Т. 3. Дело Константина Азадовского. Документальное исследование». Страница 67

Общий режим, который ожидал Азадовского, вовсе не означает, как можно подумать, более «легкий» или даже «щадящий» режим заключения. Он, безусловно, отличается от зон усиленного и строгого режима (от «усилкá» – для впервые осужденных к лишению свободы на срок свыше трех лет за тяжкие преступления; и от «строгачá», для уже отбывавших ранее наказание в виде лишения свободы либо совершивших особо опасные государственные преступления) режимом содержания, количеством разрешенных посылок или передач, бандеролей и писем, регламентом свиданий с родственниками и т. д. Тем не менее колония общего режима, куда попадают, как правило, по первой судимости, вызывает у «неофитов» глубокое нравственное потрясение. Столкновение несведущего человека с зоной – почти всегда шок; и его испытывают почти все «первоходки». Эту особенность отметил Ю.Т. Золотарев, бывший сотрудник колонии в соседнем Уптаре, оставивший любопытные воспоминания о магаданских реалиях той поры:

Самый тяжелый, самый неуправляемый контингент заключенных – это колонии общего режима. Люди с первой судимостью, попавшие в такую колонию, очень болезненно проходят период адаптации. Само по себе лишение свободного передвижения в пространстве, отсутствие бытовых условий, к которым привык, – это уже тяжело переживается. А тут еще распорядок дня, все по командам, да и окружение таких же, как сам, – бодрости не добавляет.

Если говорить о зоне ИТК-5, что в городе Сусумане, то по тогдашним меркам она была не такой большой (всего несколько сот человек). Воровская иерархия, в 1980-е годы еще влиятельная на «материковых» зонах, была здесь заметно слабее, а настроение начальства определялось контингентом, характерным для колоний общего режима, – то есть шпаной, осужденной в основном по статье «хулиганство», а также за разные мелкие прегрешения – кража, угон автомобиля, подделка документа, нарушение паспортного режима и т. д. Значительная часть (в основном ингуши) сидела «за золото», то есть незаконное старательство, ведь золотодобыча была издавна основным колымским промыслом.

Исправительно-трудовые учреждения Магаданской области обслуживали преимущественно нужды самой области, принимая осужденных местными судами. Это, с одной стороны, формировало настороженность к «чужакам», но, с другой, – несколько смягчало ситуацию. Ни беспредела блатных, ни беспредела «ментов» в Сусумане не было – во всяком случае, по сравнению с «материковыми» зонами. Когда ты надеешься выйти на волю и вернуться домой, где ты почти точно встретишь соседей по нарам или их родственников, то стараешься вести себя, сообразуясь с этими обстоятельствами.

Подытоживая, можно сказать, что сусуманская зона была далеко не худшим местом, куда можно было попасть, чтобы досиживать год и четыре месяца.

Стоит отметить, что весть об этапировании Азадовского из Ленинграда в Сусуман поначалу не у всех укладывалась в голове: длительное ожидание этапа в Крестах, а затем и сам двухмесячный этап послужили поводом для информационного недоразумения. «Вести из СССР», издаваемые в Мюнхене Кронидом Любарским, сообщили: «К. Азадовский условно освобожден с обязательным привлечением к труду. Он находится на “стройках народного хозяйства” в г. Сусуман Магаданской обл.». То есть мало кто даже на воле мог принять за правду, что Азадовского по его «легкой» статье отправили в Колымский край на зону; другое дело – на «химию», это казалось более правдоподобным.

Абсурдность этой ситуации действительно била в глаза: осужденного по «легкой» статье тащат через всю страну, и он прибывает в Сусуман досиживать срок, когда ему остается 1 год и 4 месяца. Зачем? С какой целью?

Уже 10 лет назад, когда диссидент Андрей Амальрик был арестован в Москве, этапирован для суда в Новосибирск, а затем со сроком 3 года усиленного режима по статье 190-1 – на колымскую зону, эта ситуация воспринималась как нечто из ряда вон выходящее. Амальрик попал на зону усиленного режима в поселке Тáлая (на полпути между Магаданом и Сусуманом). В своих записках он вспоминал, с каким недоверием к нему относились и сами заключенные, и работники пересылочных тюрем, конвоев и колонии и как они объясняли его длительное перемещение по стране:

– Антисоветчик, что ли? С таким сроком – и на Колыму!..

– Антисоветчик, – сказал я, почувствовав даже гордость…

Никто не верил, что со сроком 3 года могут этапом гнать на Колыму без политической подоплеки. Ровно то же самое происходило и в 1978 году, когда по той же статье 190-1 из Москвы сперва в Иркутскую область, а затем и в Усть-Неру Якутской АССР (на 380 км дальше по трассе, чем Сусуман) этапировали Александра Подрабинека.

Когда же на колымскую землю вступил Азадовский, удивления было не меньше. Его рассказы о сроке в два года по 224-й статье вызывали лишь улыбку. На все доводы Азадовского относительно «бытовой» версии, – которой, как мы уже говорили, он некоторое время придерживался, – «коллеги» как правило, кивали, но не верили, а некоторые из сидельцев говорили ему об этом открыто.

Встретили Азадовского в колонии настороженно. По прибытии состоялись ритуальные беседы начальства с вновь прибывшим. Сначала вызвал начальник оперчасти, затем «замполит» – заместитель начальника по ПВР (политико-воспитательной работе). Начальство колонии не слишком скрывало свое неудовольствие в связи с появлением Азадовского. Отношение к «политическим» у сотрудников исправительно-трудовых учреждений по традиции заведомо отрицательное: обычно от них ждут письменных жалоб, а также голодовок и прочих «нарушений режима содержания». Такие заключенные, за которыми тянется «шлейф», могут при определенных условиях сильно осложнить жизнь лагерного начальства. Лишняя головная боль!

Решая вопрос о том, в какой отряд и на какую работу направить Азадовского, администрация не могла не учитывать специфики «новобранца». Тем более что главк в то время инструктировал: отношение к так называемым диссидентам должно быть настороженное и жесткое.

Следы такой «установочной линии» мы можем найти даже в служебных изданиях той поры, например в журнале МВД СССР для сотрудников ИТУ «К новой жизни», в январском номере которого за 1979 год была напечатана программная статья под названием «“Узники совести”? Нет, люди без чести!». Она начинается с «письма читателя» З.П. Довганича из Пермской колонии ИТК-36. Вот что рассказал этот зэк о своих солагерниках:

Они – действительно враги советского народа, эта жалкая кучка отщепенцев, сделавших своей профессией подрывную работу против социализма. Но делают они свое грязное дело отнюдь не из каких-то идейных соображений, а за деньги, за валюту. И во имя своей корысти эти мелкие, ничтожные по своей натуре людишки, у которых нет в душе ничего святого, да и сама душа-то вряд ли есть, готовы оплевать все, что угодно. Вся их «борьба», все их «убеждения» – только показуха, предназначенная для Запада в расчете на лишнюю пригоршню медных грошей от покровителей и заказчиков. Платят им за ложь и клевету на свое Отечество, за то, чтобы они изображали из себя «страдальцев». И чтобы создавать вокруг себя шумиху, они постоянно изобретают всевозможные провокации. Их любимый метод – всяческое поношение представителей администрации колонии.

Не ограничившись публикацией этого письма, журнал командировал в зону корреспондентов, и они расспросили осужденного подробнее обо всем том, что он сообщил ранее: о липовых голодовках сионистов, о том, как у В. Буковского на зоне была «целая торговая контора», как другой осужденный, С.А. Ковалев, «стряпает» жалобы… И вообще, отмечает издание, эти «инакомыслящие» с высшим образованием («Выучил их народ!») – все они только и делают, что пишут. Казалось бы, чего им недостает?

Вся территория нашей колонии летом покрыта травой, много зелени. Есть скверик, цветы. Аллея – липы, рябина, черемуха, березы – где-то около двух сотен деревьев в колонии. Есть у нас спортивная площадка. На работу ходить всего триста метров. В цехах сухо, тепло… Есть библиотека, кино. Осужденные выписывают любые советские газеты и журналы. Только вот используют господа «диссиденты» свой досуг не на добрые дела. Они строчат и строчат клевету на Советский Союз, фабрикуют разные крикливые «обращения», «петиции», в которых ни слова правды…

Таковы они, отщепенцы – люди без стыда и совести. Но пусть не создается у читателя впечатление, что подобны этой жалкой кучке предателей все советские граждане, оступившиеся в жизни. Конечно же, подавляющее число людей, вступивших в конфликт с нашим советским правопорядком, искренне раскаялись и полны желания загладить свою вину перед народом.

Такая пропаганда, проводившаяся в среде сотрудников исправительно-трудовых учреждений силами другой спецслужбы, безусловно формировала предвзятое отношение к политзаключенным. Отдельно нужно указать на следующий факт: к моменту публикации этого письма Довганича сам он уже был на свободе – его отпустили по УДО 5 сентября 1978 года. Нетрудно понять, почему и за какие заслуги. А в 2013 году В.А. Белов, бывший в 1972–1980 годах начальником отряда в ИТК-36, заявил в своем интервью пермскому изданию «Суть времени», что Довганич «политическим» вообще не был…