Читать онлайн «Советская агентура: очерки истории СССР в послевоенные годы (1944-1948)». Страница 28

Во время работы над книгой автор разговаривал с сотнями людей по поводу того, как по-разному воспринимают роль женщин в повстанческом движении советские и украинские источники. Откликов было много. Интересно отметить, что почти все этнические украинцы — будь то мужчины или женщины, пожилые люди или молодежь, эмигранты или жители Украины — склонялись к тому, что виноваты в этом молчании украинские мужчины. Мужчин и женщин почти в равной степени задевала эта тема, и они часто упоминали о явном мужском шовинизме среди украинцев “при старом порядке”. Действительно, руководители УПА вряд ли принадлежали к числу тех, кто был готов поделиться властью с женщинами.

Хотя велик соблазн принять это суждение за чистую монету, ссылки на традиционный патриархальный уклад или мужской шовинизм не объясняют полностью это малоизученное явление. Конечно, данные о множестве женщин, погибших в те годы на Западной Украине, невозможно представить как “героическую борьбу” — в отличие от погибших мужчин, которых украинская эмиграция долгое время пыталась превратить в героев. Страдания мужчин, очевидно, всегда воспринимаются как “героические”, “мужественные” — в отличие от женских. Напротив, в погибших и пострадавших от насилия женщинах реже видят героев — они, вероятно, могут олицетворять лишь поражение. Эта тенденция особенно свойственна патриархальным обществам. Как проницательно замечает Герда Лернер в своем новаторском исследовании, посвященном механизмам подчинения женщины: “На побежденных изнасилование их женщин оказывало двойное воздействие: оно позорило самих женщин и косвенно означало символическую кастрацию их мужчин. В патриархальном обществе мужчины, которые не могут защитить половую чистоту своих жен, сестер и дочерей, считаются опозоренными, импотентами”[276]. В ужасающих описаниях насилия над женщинами, представлявшего собой пережиток жестоких этнических конфликтов, конечно, невозможно найти никаких героических образов. Как вспоминал партизан-националист: “С женщинами всегда обращались особо. Насилие — естественная привилегия завоевателя-мужчины, его способ надругательства над жертвой и обладания ею. Убийство и секс таким образом переплетаются… Обнаженные останки женщин часто имели признаки увечья — их влагалища обычно были взрезаны. Даже маленьких девочек кололи ножами и штыками”[277].

В своих крайних формах это объяснение гласит, что в 1944–1945 г. украинское националистическое подполье само стало зависеть от женщин. Столкнувшись с растущими потерями в своих рядах, повстанцы-“шовинисты” внезапно ополчились против “слабых женщин” на всех уровнях. Загнанные в угол советскими войсками и разочаровавшись в своих целях, националисты обрушили весь свой гнев на украинских женщин. Поэтому впоследствии они и не прилагали никаких усилий, чтобы восстановить в памяти тот вклад, который внесли женщины в борьбу с Советами. Более общая трактовка этих событий связывает надругательство над женщинами с общей атмосферой насилия и жестокости — расправы украинских националистов над женщинами из своей же среды объясняются посттравматическим синдромом, от которого страдали повстанцы. Как утверждает ведущий специалист в области психологии гендерного насилия: “Мужчины, с которыми дурно поступили, дурно обращаются с женщинами”[278].

Также верно и то, что мало кто из женщин стремился к тому, чтобы выставить себя героинями. Латвийская писательница-эмигрантка Агата Незауле прямо говорит об этом: “Никто не хочет слушать о пережитых мною испытаниях. Множеством самых разных способов — как очень тонких, так и самых грубых — люди укрепляют во мне нежелание рассказывать об этом”[279]. Ведущий американский психиатр, специалист по женским психическим травмам доктор Джудит Херман добавляет: “Говорить о своих переживаниях, связанных с половой или семейной жизнью, означило навлечь на себя унижение, насмешки и недоверие со стороны общества”[280].

Сходное объяснение, в котором подчеркиваются мужская агрессия и нежелание женщин вспоминать о ней, вместе и приводящие к молчанию, уже предлагалось в связи с другими событиями. Так психолог Эрика Хернинг занималась изучением аналогичного феномена в послевоенной Восточной Германии, занятой советскими войсками. Она доказывает: пока немецкие женщины, подвергшиеся насилию со стороны советских солдат в 1945 г., сохраняли в целом преданность своим мужчинам и не винили их в том, что произошло, сами мужчины-немцы все отрицали и часто обвиняли опозоренных и запуганных женщин в дружбе с врагом. Иначе говоря, жертву насилия преследовали с двух сторон: ее терроризировали советские войска и подвергали остракизму свои же родные и общество[281]. Считалось, что женщина “добровольно согласилась” вступить в половую связь (ведь она осталась в живых, вместо того чтобы умереть, но потерять свою честь). Отсюда делался автоматический вывод о том, что она помогала насильникам, а потому заслуживала не сострадания, а презрения.

Во всех описанных выше сценариях, есть вполне достаточные комбинации для достижения удовлетворительного, хотя и трагического, объяснения относительно замалчивания вклада женщин, и о гендерном насилии в украинском восстании. Украинские женщины внесли слишком значительный вклад в борьбу Украины, и имеется мало оправданий или объяснений последующего молчания об этом.

Для того чтобы объяснить очевидное расхождение в оценках советских и украинских источников, простая справедливость требует обратить внимание на жертвы. Массовый террор и аресты, тюремное заключение, пытки, насилие — все это подпадало под рубрику советской “дезорганизации” повстанческих баз. Насилие со стороны советского государства было лишь средством, но не самоцелью. Оно не было произволом со стороны отдельных лиц — насилие было составной частью преднамеренной кампании. Эта кампания была нацелена на то, чтобы разрушить идентичность местных жителей, вбить клин между организованным сопротивлением и “обществом в целом”, запугать оппозицию и предотвратить потенциальные акции протеста. Два сообщения, заимствованные дословно из доклада Контрольной комиссии ЦК ВКП(б) об итогах первых восемнадцати месяцев борьбы украинских партийных организаций с националистическим подпольем на Западной Украине (1946 г.), показывают, что офицеры МВД/МГБ в этом регионе часто использовали насилие в своих собственных личных и оперативных интересах:

Начальник Глинянского райотдела МВД Львовской области Матюхин П. E. в феврале [1946 г. — Дж. Б.], допрашивая [этническую украинку] Михальскую Е. Г., изнасиловал и жестоко избил ее. Просидев под арестом с 27 января по 18 февраля с.г. Михальская из-под стражи была освобождена за недоказанностью обвинений. Матюхиным также было изнасиловано по крайней мере четыре других девушки, арестованных незаконно: Патернак, Костив, Покира и Степанова. [Все] они были освобождены после учиненного над ними насилия и издевательства[282].

Начальник Богородчанского райотдела МВД Станиславовской области Беспалов М. Д. и его заместитель Борисов И. З. в феврале сего года незаконно арестовал гражданок Снытько Марию и Фанегу Прасковью. Во время допроса их избивали, а затем посадили в холодную камеру. После освобождения из-под ареста, от перенесенных побоев Снытько умерла. Тело Снитько в течение двух дней находилось в ее квартире, пока оно не было обнаружено соседями, которые угрожали отомстить тем, кто это сделал из райотдела МВД[283].

Насилие было неотъемлемой частью советских методов допроса западно-украинских женщин. В своем дневнике польский врач Зигмунт Клуковски вспоминал: “В нашей камере мы могли иногда слышать крики и громкие вопли допрашиваемых… особенно женщин”[284]. О том, что там в действительности происходило, можно догадаться на основании красноречивого высказывания заключенной-польки Евгении Свойды: “[Как] женщина, я была доведена до отчаяния”[285]. Латышка, которая вынесла шесть месяцев заключения и допросов в далеких 1940-х гг., а потом молчала о пережитых испытаниях на протяжении полувека, вспоминает:

Меня допрашивали различными способами, били по всякому, вытворяли все что угодно. Приводили меня туда, где вырывали ногти, где люди корчились на электрических стульях. Мне говорили: “С тобой будет то же самое, если ты не скажешь нам, где твои братья и все остальные”. Боже мой! Что я могла сказать?[286]

Столкнувшись с организованным массовым террором со стороны советской власти, местное население было запугано до покорности, боялось сказать лишнее слово. Страх заставлял людей молчать многие десятилетия, после того репрессии прекратились. Возможно в этом этом и заключался смысл насилия: дезорганизовать местное население, лишить его любой надежды на возможность успешного сопротивления советской власти.