Читать онлайн «История инакомыслия в СССР». Страница 92

Возобновление деятельности, казалось, уже подавленных общественных ассоциаций и «Хроники» вызвало обычную реакцию властей - аресты.

В декабре 1974 г. был арестован член Инициативной группы Сергей Ковалев, а в апреле 1975 г. - Андрей Твердохлебов. [218]

Ковалеву инкриминировалось участие в Инициативной группе, подписание нескольких ее документов, передача западным корреспондентам материалов о политзаключенных на пресс-конференции 30 октября, заявление о возобновлении «Хроники» и участие в издании семи ее выпусков, начиная с 28-го, а также хранение трех выпусков «Хроники Литовской католической церкви» (см. главу «Литовцы») и использование их материалов для ХТС. На основании последнего пункта обвинения суд устроили в Вильнюсе (9-12 декабря 1975 г.), видимо, чтобы было меньше свидетелей процесса.

Нескольких друзей Ковалева, намеревавшихся поехать на суд, милиция задержала до ухода поезда, а затем за ними установили постоянную слежку и не допустили их приезда. Но все-таки в Вильнюс прибыли не только москвичи (среди них был А.Д. Сахаров), но и ленинградцы, пришли литовцы, узнавшие о суде по зарубежному радио и потрясенные сообщением, что обвиняемый - русский - распространял материалы о преследованиях католической церкви в Литве (см. главу «Литовцы», стр. 48-49).

Основным обвинением против Ковалева была «Хроника текущих событий». В инкриминируемых Ковалеву выпусках содержалось 694 эпизода. Обвинение исследовало 172 из них. 89 следствие признало точными, в 83 усмотрело «клевету». Ковалев настаивал на точности 72 эпизодов из этих 83 и не исключал возможности ошибок в остальных. На суде фигурировало 7 эпизодов из этих 11, которые обвинение сочло наиболее доказательными в смысле «клеветы», но лишь в двух малозначительных деталях достоверность «Хроники» можно было поставить под сомнение. Таким образом, проверка «Хроники», проведенная следствием по делу Ковалева, еще раз подтвердила высокую доброкачественность ее информации.

Это не помогло Ковалеву, приговор ему был - 7 лет лагеря строгого режима и 3 года ссылки. [219]

Суд над Ковалевым совпал с церемонией вручения Нобелевской премии мира Сахарову. А.Д. Сахаров не смог поехать в Осло - ему не дали разрешения на поездку. Как только стало известно о присуждении ему этой премии, советская пресса открыла погромную кампанию против нового лауреата, продолжавшуюся более двух месяцев. Пиком этой кампании было письмо 72 академиков и членов-корреспондентов Академии наук. [220] В самиздате появились многочисленные поздравления Сахарову из разных мест СССР и из политлагерей. [221] Газетная кампания сделала факт присуждения ему Нобелевской премии известным всем читателям советских газет. Реакция на это событие в СССР может быть оценена по следующему сообщению ХТС:

«Шведский корреспондент прошел по московской улице Красной Пресне и у первых 12 прохожих спросил, как они относятся к присуждению А.Д. Сахарову Нобелевской премии мира. 10 человек выразили свое удовлетворение, двое - возмущение». [222]

Сам Сахаров отреагировал на это событие по-сахаровски:

«Надеюсь, это будет хорошо для политзаключенных в нашей стране. Надеюсь, это поддержит борьбу за права человека, в которой я принимаю участие. Я считаю присуждение премии не столько признанием моих личных заслуг, сколько заслуг всех тех, кто борется за права человека…». [223]

Сахаров никогда не был лидером правозащитного движения, как иногда называют его на Западе (правозащитники не имеют лидеров), но стал признанным выразителем его духа, что объясняется не только и не столько его известностью ученого и не столько его активностью правозащитника, сколько тем, что по своим человеческим качествам он как бы олицетворяет правозащитное движение. Жертвенность, готовность придти на помощь беззаконно гонимым, пусть даже не близким по убеждениям людям; идеологическая терпимость и в то же время твердость в отстаивании прав личности и ее достоинства; отвращение ко лжи и к любым видам насилия - одинаково свойственны и самому Сахарову, и правозащитному движению в целом.

Многочисленные высказывания Сахарова о правозащитном движении свидетельствуют, что в нравственном противостоянии беззаконию и жестокости он увидел реальный путь оздоровления, «соответствующий потребностям и возможностям» больного советского общества, заражающего своими недугами все человечество и ставшее именно в силу несвободы своих граждан и отсутствия общественного контроля за руководителями государства основной угрозой миру на Земле. Это умозаключение привело Сахарова от общемировых проблем к защите конкретных людей, своих сограждан, борющихся против беззаконий.

Борьба Сахарова за отдельных политзаключенных - огромный повседневный труд, длившийся более 15 лет. Известно не менее 200 политзэков, в защиту которых выступал Сахаров, о многих - неоднократно. Не только эти письма, но и стояния у судов, и поездки в другие города - на суды или ради свидания со ссыльным, ради передачи политзэку и особенно выслушивание нескончаемых посетителей, обращавшихся к Сахарову за защитой от притеснений и беззаконий, и еще более многочисленные письма с такими же просьбами поставили ученого в положение, от которого страдала его научная работа, но Сахаров сам сделал этот выбор. Нобелевская премия мира Сахарову свидетельствовала о международном признании правозащитного движения, которому он посвятил жизнь; эта премия расширила и укрепила влияние правозащитного движения внутри страны.

Отношение к правозащитному движению участников национальных и религиозных движений проявилось при сборе подписей под письмом в защиту Сергея Ковалева после его осуждения:

«… Мы требуем прекратить расправы за обмен идеями и информацией. Мы требуем прекратить преследования тех, кто защищает людей, ставших жертвами политических репрессий», -

значилось в письме. Его подписали 179 человек, что само по себе знаменательно - такого числа подписей под правозащитным документом не было с 1968 г. Но особенно интересно, что среди подписавших почти половина была немосквичи, было много «новеньких» и значительную часть составляли не правозащитники, а активисты других движений: крымских татар, литовского, грузинского, украинского, армянского и еврейского. [224] Это был первый случай такого совместного выступления. Знаменательно, что это было выступление в защиту члена Инициативной группы и сотрудника «Хроники», т.е. ассоциаций, олицетворяющих правозащитное движение.

Быстрое расширение связей правозащитного движения с другими прослеживается в это время и по «Хронике текущих событий». В первом после перерыва выпуске - 28-м, вышедшем в мае 1974 г., но посвященном событиям конца 1972 г., собраны сообщения из 28 географических пунктов, а в 34-м выпуске, вышедшем в декабре 1974 г., - из 71.

Суд над Твердохлебовым показал, что и в Москве расширился круг открыто сочувствующих правозащитникам: у здания суда собралась большая толпа, много было новых людей. Новым было и появление у этого суда вместе с иностранными корреспондентами представителя посольства США в Москве. Возможно, именно интерес Запада к судьбе инициатора советского отделения «Международной Амнистии» определил мягкий по советским меркам приговор Твердохлебову (5 лет ссылки). [225] Во всяком случае, «мягкость» эту нельзя объяснить лишь вступлением в силу Заключительного Акта Хельсинкских соглашений (с 1 августа 1975 г.), потому что суд над Ковалевым тоже был после этого события.

На это же время, 1974-1975 гг., пришлись первые организационные успехи художников-нонконформистов.

И в самые мрачные времена существовали художники-одиночки, творившие не в духе «социалистического реализма», но их творчество было известно лишь близким. Найти друг друга, создать некое подобие творческого сообщества помог Международный фестиваль молодежи и студентов, состоявшийся в Москве летом 1957 г. Во время фестиваля была устроена гигантская экспозиция работ и советских художников, и зарубежных - там экспонировались абстрактные полотна, и работы в других невиданных у нас доселе стилях. Это был не только первый контакт советских художников со своими зарубежными товарищами по искусству - здесь же они познакомились друг с другом. С этого времени центром творческой жизни неофициальных художников стало подмосковное Лианозово. Там родилась Лианозовская школа - ее ядро составило семейство художников: Е.Л.Кропивницкий, его жена О.А.Потапова, их сын Л.Е.Кропивницкий, дочь В.Е.Кропивницкая и ее муж О.Рабин.

В 1962 г. на официальной художественной выставке в манеже были представлены несколько картин и скульптур не в духе соцреализма. Выставку посетил Хрущев и отозвался об этих произведениях, употребив крепкие слова. Это определило отношение властей к художественному поиску за пределами соцреализма до конца хрущевской эры. Ничего не изменилось и после «дворцового переворота» в Кремле, тем более что руководство Союза художников охотно поддерживало официальное неприятие нонконформистов, нарушивших художественную монополию соцреалистов. Однако в начале 60-х годов состоялось несколько зарубежных выставок неофициальных художников, живущих в СССР, - Анатолия Зверева, Оскара Рабина, скульптора Эрнста Неизвестного. 22 января 1967 г. состоялась первая публичная выставка официально непризнанных художников в Москве. Ее организовал в районном клубе «Дружба» на шоссе Энтузиастов инженер Александр Глезер, общественный директор этого клуба. В выставке приняли участие 11 художников. Посетителей собралось много, но через два часа выставку прикрыли, а участников ее О. Рабина и Александра Глезера выгнали с работы. [226] После этого начальство от искусства усилило бдительность - выставки разрешалось организовывать только с разрешения райкома партии и местного управления культуры. Независимые художники продолжали устраивать выставки, но лишь на частных квартирах. К этому времени неофициальные художники «вошли в моду» у иностранных любителей искусства - дипломатов, корреспондентов, просто туристов. Мастерские этих художников стало принято посещать наряду с Третьяковской галереей. Иностранцы охотно покупали понравившиеся им картины. Так создалось сообщество художников, независимое от властей не только духовно, но и материально. В отличие от современных западных художников, отталкивающихся от традиций в поисках чего-то совершенно нового, эти художники видели свою миссию в сохранении тех частиц культуры, которые еще уцелели вопреки усилиям властей стереть их с лица земли, затоптать.