Читать онлайн «История инакомыслия в СССР». Страница 104

В этот день были арестованы двое в Москве: Татьяна Великанова и Глеб Якунин, а за два дня до этого, 30 октября в Вильнюсе - Антанас Терляцкас. [353] Все трое были широко известны как общественные деятели, но не входили в Хельсинкские группы, на которых до тех пор концентрировались аресты. Это значило, что аресты вышли за хрупкие пределы, ненадолго поставленные своеобразием внешнеполитического момента. Эти аресты указывали также, кто в первую очередь подвергнется репрессиям вслед за хельсинкскими группами: другие открытые ассоциации (Глеб Якунин был ключевой фигурой в Христианском комитете защиты прав верующих в СССР, Татьяна Великанова - в Инициативной группе защиты прав человека, Терляцкас активно сотрудничал в самиздатской периодике). Вслед за ними, еще до конца 1979 г., были арестованы члены редколлегии московского журнала «Поиски» В. Абрамкин и В. Сорокин. Начиная с января 1979 г., редколлегию «Поисков» терроризировали обысками, допросами, грозили арестами, но осуществили угрозу в декабре. [354] Был арестован также ведущий деятель эмиграционного движения пятидесятников Николай Горетой, [355] постоянный помощник Якунина в его правозащитной деятельности Лев Регельсон, [356] член группы «Выборы-79" и СМОТа Михаил Соловов. [357] Продолжались аресты и в группах»Хельсинки": Виктор Некипелов в Москве, [358] Ярослав Лесив и Виталий Калиниченко на Украине. [359] Не сразу эти аресты были осознаны как решительный поворот от сравнительной сдержанности к тотальному, последовательному искоренению любого проявления гражданской независимости. Поначалу они были восприняты как всплеск репрессий, неизбежный в связи с приближением Московской олимпиады. Однако вторжение советских войск в Афганистан в декабре 1979 г. и высылка А. Сахарова в Горький в январе 1980 г. [360] не оставили сомнений, что это - не очередной зигзаг политики разрядки, а крутой поворот внешней и внутренней политики СССР в сторону от нее.

По отношению к Сахарову была применена та самая мера пресечения его общественной активности, которая планировалась в 1977 г., - высылка (см. стр. 257) - незаконная сама по себе, так как была она осуществлена без суда и даже без какого-либо официального предписания, по устному сообщению чиновника из прокуратуры.

«Мягкость» меры с самого начала была обманчивой. Высылка на самом деле превратилась в строгий арест (даже не домашний, поскольку осуществлен он в Горьком, а не в квартире Сахарова в Москве), без права переписки и свиданий. Условия этого ареста становились год от года все более жесткими, а поведение стражей - все более наглым. [361]

Расправа с Сахаровым была как бы сигналом, что отпали ограничения в репрессивной политике, налагавшиеся необходимостью считаться с Западом. Советские правители рассудили, что санкции Запада за вторжение в Афганистан вряд ли существенно усилятся, если одновременно расправиться с теми, кого до сих пор трогать не решались. Если прежде известность на Западе была некоторым, хоть и ненадежным заслоном, то после краха разрядки это стало признаком, по которому выписывались ордера на арест.

Отличие репрессий, начавшихся в 1979 г., от всех прежних - в одновременном наступлении сразу на все направления инакомыслия, причем всюду репрессии распространялись в первую очередь на открытые общественные ассоциации и всюду метили прежде всего по ключевым фигурам, а также по «связным» в неподконтрольном властям механизме распространения идей и информации, хорошо налаженном к этому времени: информация шла со всех сторон в Москву, из Москвы - на Запад и оттуда - обратно в СССР через радиостанции и тамиздат. Такая стратегия репрессий обусловила их направленность на ведущих правозащитников, на ядро движения в Москве и его «ответвления» по стране.

Московские правозащитники подходили под намеченные для арестов категории сразу по нескольким признакам: в Москве сосредоточились почти все открытые ассоциации, ведущие правозащитники или входили в эти ассоциации или тесно сотрудничали с ними. В этот круг сходилась самая разнородная нежелательная для властей информация - со всех сторон, ото всех движений, именно отсюда уходила она на Запад. Московские диссиденты были также основными получателями и распространителями тамиздата.

В 1980 г. попали в заключение 23 москвича, к концу 1981 г. - еще 11 - самые уважаемые, самые опытные, самые активные участники правозащитного движения.

После арестов Татьяны Великановой и Александра Лавута [362] не осталось на свободе членов старейшей правозащитной ассоциации - Инициативной группы защиты прав человека в СССР. После ареста Глеба Якунина прекратил работу Христианский комитет - центр правозащитной борьбы православных, ставший связующим звеном между верующими разных исповеданий в их общей борьбе за свои права. Перестал выходить журнал «Поиски» после ареста четырех членов его редакции. [363] В начале 1981 г. был арестован последний находившийся на свободе член Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях (см. стр. 260-261).

6 сентября 1982 г. под угрозой ареста старейшей участницы Московской Хельсинкской группы Софьи Каллистратовой двое последних оставшихся на свободе членов Группы (Елена Боннэр и Наум Мейман) зявили о прекращении своей деятельности. [364]

В течение 1980 г. были арестованы ведущие деятели всех национальных движений, а также всех незарегистрированных церквей (см. об этом в соответствующих главах) Исключение составляла лишь Литовская католическая церковь. Хотя и среди ее активистов были аресты, однако до конца 1982 г. не решились тронуть ни одного из священников, входивших в Католический комитет по защите прав верующих, а сосредоточили огонь на национальном литовском движении - главным образом на его самиздатской периодике, и на Литовской Хельсинкской группе.

Ужесточение репрессивной политики проявилось в увеличении женских арестов. Раньше они были редкостью, особенно в Москве, которая более всего на виду. Здесь с 1968 г. по 1978-й было 9 женских арестов. Лишь один из них окончился лагерным сроком (в 1 год); остальных женщин или осудили на ссылку, или признавали невменяемыми или даже освобождали до суда. [365] Новый этап репрессий начался с ареста Татьяны Великановой - женщины, имевшей внуков. Она была осуждена на 4 года лагеря строгого режима и 5 лет ссылки. За ней последовала 60-летняя Мальва Ланда (член МХГ) - 5 лет ссылки. [366]

В 1982 г. в лагерях находилось более сотни женщин, осужденных по идеологическим мотивам. [367]

Особенно зловещим признаком репрессий начала 1980-х годов стали повторные аресты политзаключенных перед самым окончанием срока или сразу после освобождения. Практика повторных арестов широко использовалась в сталинские времена и не исчезала никогда, но до 1980 г. такие случаи были единичными, в 1980 г. они участились, а затем, как при Сталине, вошли в систему почти без «сбоев», особенно на Украине. После 1980 г. ни один участник Украинской Хельсинкской группы не вышел на свободу по окончании назначенного приговором срока - все получили снова равные по продолжительности или более продолжительные лагерные сроки. Те же, кто освободился до 1981 г., в 1981-1982 гг. перекочевали обратно в лагеря (см. главу об Украине, стр. 31). Повторные осуждения постепенно распространились с Украины по всей стране. Новые аресты назначались не за новые деяния, а были как бы продолжением наказания сверх назначенного судом приговора, и грозили каждому, кто оставался верен своим убеждениям. Формально предъявлялись обвинения по незамаскированно сфабрикованным делам - от «антисоветской агитации» в лагере до «попытки изнасилования» и «сопротивления представителю власти» на свободе. [368]

Увеличение числа арестов сочеталось с резким ужесточением приговоров. Особенно потрясают сроки повторникам - многие получили максимум при вторичном осуждении по статье 70 - 10 лет лагеря особого режима плюс 5 лет ссылки, что налагалось на прежний срок, тоже обычно многолетний. Так, у Анатолия Марченко, арестованного в марте 1980 г., новый 15-летний срок наложился на прежние 15 лет неволи. [369]

Судьи стали просто щеголять нарушением элементарных правил судопроизводства. Стало частым явлением лишение обвиняемого последнего слова. [370] Из-за этого распространился в самиздате новый документальный жанр - заявления на случай ареста. Такие заявления оставили Анатолий Корягин, Виктор Некипелов, Феликс Серебров, Иван Ковалев. [371] Эти заявления, как и последние слова на суде, - поразительные человеческие документы, свидетельствующие, что жертвы политических преследований - лучшие граждане советского государства, бескорыстные, благородные и смелые люди.

И еще одна особенность судов в 80-е годы: невозможность найти адвоката, согласного защищать обвиняемого по политическим мотивам, так как это стало опасно для самого адвоката. Обычной на политических процессах стала самозащита [372] или ведение дела назначенным адвокатом. [373] Неожиданно оказалось, что среди них есть готовые честно исполнить свой профессиональный долг - с их стороны нередки требования оправдания подзащитного. [374]