Читать онлайн «Высадка в Нормандии». Страница 131

Первая серьезная стычка ожидала Пюца в Лонжюмо. Десять раненых солдат отправили в городскую больницу, а восемь убитых отвезли в местный морг. Один из капелланов дивизии, преподобный отец Роже Фуке, стал свидетелем ужасного зрелища – дома, частично разрушенного прямым попаданием снаряда. Он увидел двух монахинь, склонившихся в молитве над молодой матерью, которая была убита осколком в грудь сразу после того, как родила ребенка. Ее ребенок тихо лежал рядом с мертвой матерью. В этот момент зазвонили колокола церкви, возвещая освобождение.

Во многих населенных пунктах то был день радости и страха. Сэм Маршалл и его спутник Джон Уэстовер на своем джипе, который они называли «Милая Элоиза», присоединились к колонне Ланглада, продвигавшейся через деревни и города к юго-западным окраинам Парижа. Они установили на машине американский флаг, чтобы их было заметно среди моря французских флагов вокруг. Машины продвигались медленно, бампер к бамперу. Уэстовер называл эту сцену «большим беспорядочным пикником». Вскоре колонну остановила высыпавшая на улицу ликующая толпа. Они целовали солдат и пытались с ними выпить. Солдаты умоляли не мешать проезду. «Мы до слез смеялись над безумием происходящего», – писал он.

В тот день происходили и трагедии. «Был случай, когда к одному из «Шерманов» 501-го танкового полка подошла красивая молодая женщина, подняла руки, чтобы позволить солдатам подхватить ее на борт, но в этот момент по ним открыл огонь немецкий пулеметчик. Девушка упала на землю, зацепившись за гусеницу танка. Ее нарядное летнее платье было изрешечено пулями и залито кровью».

К полудню колонна Пюца достигла города Антони, южного пригорода столицы. На правом фланге другую колонну радушно встретили в районе Орли, но затем она попала под огонь 88-мм противотанковых орудий, которые вели огонь со стороны тюрьмы Френе. Стреляли немецкие солдаты, отбывавшие там наказание. Они все еще были в парусиновой тюремной одежде. По мнению сражавшихся в пустыне ветеранов, она делала немцев похожими на их старых врагов, солдат Африканского корпуса Роммеля. После потери двух «Шерманов» оставшимся французским танкам удалось подбить орудия. После этого один танк устремился прямо во двор тюрьмы. У ворот догорали какие-то машины. Капитан Дюпон как раз проходил мимо одной из них, казавшейся уже выгоревшей, но тут взорвались оставшиеся в ней гранаты, и капитан погиб. Всего за три дня до этого он говорил отцу Фуке, что предчувствует свою смерть.

Генерал Героу, напрасно надеясь удержать французскую дивизию на коротком поводке, в то утро выехал из своего штаба в Шартре в сопровождении начальника штаба бригадного генерала Чарлза Хелмика. Они нигде не могли найти Леклерка. Героу вернулся в Шартр и приказал Хелмику разыскать его и «остаться при нем в качестве главного представителя американской армии».

Возмущенный тем, что Леклерк повернул на юг, не уведомив штаб корпуса, Героу приказал 4-й пехотной дивизии войти в Париж, не дожидаясь 2-й танковой. Видя, какую задержку вызывают ликующие толпы, он сразу же решил, что 2-я не встретила серьезного сопротивления. Есть свидетельства, что он сказал Брэдли: французские войска вряд ли занимались чем-нибудь, кроме «танцулек по дороге в Париж». Но 12-й пехотный полк и 4-ю дивизию задерживали еще и «слишком настойчивые французские мадемуазель», лезшие к водителям целоваться.

Героу был неправ. Никто в этот день не ощущал такого нетерпения, как генерал Леклерк. Чтобы ускорить наступление, он уже бросил свой резерв, тактическую группу Дио, в бой в рабочих пригородах Парижа, но Антони удалось захватить только в 16:00. Линия обороны немцев, проходившая через Арпажон, оказалась защищена гораздо лучше, чем ожидалось.

Опасаясь, что немецкие подкрепления могут войти в столицу с севера, Леклерк отчаянно стремился достичь центра до наступления темноты. Чтобы поднять дух бойцов Сопротивления, он отдал приказ пилотам своих самолетов-корректировщиков сбросить утяжеленные вещмешки с листовками. В листовках была сказано просто: «Держитесь, мы идем».

Рота капитана Дрона сумела обойти Френе и выйти к Круа-де-Берни. Именно оттуда они в первый раз увидели Эйфелеву башню. Рота получила приказ вернуться на Орлеанскую дорогу. Там их остановил генерал Леклерк, в своем неизменном кепи с танковыми очками, с нетерпением постукивавший по земле тростью.

– Дрон! – окликнул его Леклерк. – Что вы здесь делаете?

– Возвращаюсь к оси [наступления], как и было приказано, мой генерал!

Леклерк сказал ему, что это идиотизм. Он взял его за рукав и указал на столицу.

– Мчитесь в Париж, в самое сердце Парижа, – сказал Леклерк.

Небритый Дрон, стоя «смирно» в своем измятом кепи и пропитанной потом американской форме, едва не лопавшейся на его солидном брюшке, отдал Леклерку честь. Опросивший местное население генерал приказал ему собрать все силы, какие только сможет, и избегать главных транспортных артерий города. Дрон должен был добраться до центра Парижа и передать бойцам Сопротивления, чтобы те держались и не падали духом. Основные силы дивизии должны войти в город на следующий день.

К 19:30 «девятка» Дрона, собрав пятнадцать бронетранспортеров, каждый из которых получил название в честь одной из битв времен Гражданской войны в Испании – «Мадрид», «Гвадалахара», «Брунете» и т. д., двинулась вперед. В последнюю минуту к роте испанских республиканцев присоединился саперный взвод и три «Шермана» 501-го танкового полка, преданного лично де Голлю. Их танки носили имена битв времен Наполеоновских войн, произошедших после 1814 г., – «Монмирай», «Ромийи» и «Шампобер». Командиром был лейтенант Мишар, священник из ордена Белых отцов[281].

В голове колонны шел бронетранспортер «Гвадалахара». Путь ему показывал местный житель на древнем мотоцикле. Он знал все закоулки и расположение немецких постов, так что небольшая группа Дрона преодолела оставшуюся часть пригородов без приключений и вышла к Итальянским воротам, самой южной точке Парижа. Жители приветствовали их вступление в город овациями. Колонну часто останавливали ликующие парижане, не верившие, что это – французские войска, пришедшие спасти столицу. Еще один проводник, армянин по национальности, подъехал к ним на мопеде. Дрон велел провести их к мэрии, но когда он вернулся к своему джипу, то обнаружил на его капоте дородную женщину из Эльзаса, сидевшую в позе Марианны, символизирующей Французскую Республику.

Незаметно удаляясь по закоулкам от авеню д’Итали, они направились на север к Аустерлицкому мосту. Как только колонна достигла дальнего берега Сены, она свернула налево и пошла по набережной. В 21:10 танки и бронетранспортеры с грохотом выкатились на площадь перед мэрией.

На другом конце Парижа танки полковника де Ланглада достигли своего рубежа – Севрского моста. По приказу майора Массю, впоследствии прославившегося жестокостью во время Алжирской войны, один из «Шерманов» Африканских стрелков пошел по мосту в сопровождении двух пеших бойцов Сопротивления. К их облегчению, мост не был заминирован, зато его периодически обстреливала немецкая артиллерийская батарея с Лоншанского ипподрома.

В мэрии капитан Дрон приказал своим бойцам занять круговую оборону. Он вошел в здание и поднялся по главной лестнице, чтобы доложиться. Лидеры Сопротивления во главе с Жоржем Бидо обняли его. Бидо попытался произнести речь, но не смог совладать с нахлынувшими эмоциями.

Снаружи горожане столпились вокруг танков и бронемашин. Сначала люди нервничали, но когда они увидели символ дивизии в виде карты Франции с лотарингским крестом, то просто обезумели от радости и бросились целовать солдат, утиравших выступившие на глаза слезы. Несколько человек бросились к близлежащим церквам. Зазвонили колокола, и вскоре над вечерним городом уже раздавался голос Бурдона – главного колокола собора Нотр-Дам. Уже не имевшая сил выходить из дома Колетт со слезами радости написала, что в тот памятный вечер «ночь была ярче рассвета».

Именно голос Бурдона наконец-то убедил жителей Парижа, что они свободны. Одна беженка из Нормандии как раз раздевалась перед сном, когда услышала перезвон колоколов. На улицу начали выбегать люди и кричать: «Наши пришли!»

На другом конце улицы Риволи генерал фон Хольтиц с офицерами своего штаба распивал в приемной шампанское из погребов отеля «Мерис». Той дождливой августовской ночью они обсуждали другую, Варфоломеевскую ночь, сравнивая собственное положение с положением гугенотов. Услышав перезвон колоколов, Хольтиц встал и подошел к письменному столу. Он позвонил генерал-лейтенанту Шпейделю и, дождавшись соединения, поднес трубку к окну. Шпейдель сразу понял, что это значит. Хольтиц, сознававший, что еще долго не увидит Германию, попросил Шпейделя позаботиться о его семье.