Читать онлайн «Вторая мировая война. Ад на земле». Страница 105

Для итальянцев голод сделался грозной и неотступной реальностью с того самого момента, как страна в 1943 г. превратилась в поле боя. «У моего отца не было постоянного дохода, – вспоминала дочь некогда преуспевавшего римского издателя. – Сбережения разошлись, нас было много, два брата прятались от мобилизации. Я ходила вместе с отцом в бесплатную столовую, а мать стеснялась. Мы варили суп из очисток бобов. Оливкового масла в глаза не видели: за бутылку просили 2000 лир, а свой дом мы бы продали не более чем за 70 000. Мы покупали, что могли, на черном рынке, выменивали на серебряные столовые приборы, простыни, вышитые скатерти. Серебро ценилось дешевле муки, мы отдали за мясо и яйца даже приданое. В ноябре наступили холода, и пришлось выменивать уголь: самые длинные очереди выстраивались перед угольными лавками. Мешки таскали тоже мы, женщины: мужчинам нельзя было показываться на улицу [чтобы не мобилизовали в армию или на трудовой фронт]»85.

Всем правил голод. Австралийский корреспондент Алан Мурхед писал из Италии: «Мы наблюдаем моральную деградацию народа. Не осталось ни гордости, ни чувства собственного достоинства. Животная борьба за существование, и больше ничего. Еда. Только это одно имеет значение. Еда для детей. Еда для меня. Еда ценой любого унижения и злодеяния»86. Порой у матери не было иного способа накормить семью, кроме торговли собственным телом, чему был свидетелем английский сержант Норман Льюис в 1944 г. В муниципальном здании на окраине Неаполя он обнаружил группу солдат и с ними женщин, одетых в обычные для горожанок одежды, чистых, с виду – обычных женщин из рабочего класса, вышедших в магазин и поболтать. Но рядом с каждой женщиной высился небольшой столбик консервных банок и выяснилось, что любая из них готова прямо в этом общественном месте заняться любовью с тем, кто добавит к ее добыче еще одну баночку. Женщины сидели совершенно тихо, не говорили ни слова, лица отсутствующие, застывшие, словно высеченные в мраморе. Они могли бы с тем же равнодушием продавать рыбу – вот только на рыбном рынке суеты и оживления больше. Ни заигрывания, ни откровенных предложений, никаких соблазнов, не мелькнет даже якобы случайно хотя бы полоска обнаженного тела… Один солдат, слегка под хмельком, послушавшись непрерывно подначивавших его приятелей, наконец поставил рядом с женщиной свою банку, расстегнул штаны и лег на женщину. Бедра его задергались и очень быстро остановились – не прошло и минуты, как он уже поднялся и застегнулся. Как будто только и хотел поскорее покончить с этим. Словно наказание отбывал, а не предавался акту любви87.

В декабре 1944 г., когда Италия и Европа в целом оказались на грани уже не просто голода, но голодной смерти, чиновник английского посольства в Вашингтоне обратился к заместителю министра военных дел США Джону Макклою с протестом по поводу огромных объемов продуктов, которые отгружаются американским солдатам, в то время как жители освобожденных стран голодают. «Не подвергаем ли мы ради победы в войне опасности политическую и социальную структуру европейской цивилизации, от которой зависит будущее мира и его спокойствие?» – заявил этот чиновник и получил от Макклоя откровенный ответ: в интересах Великобритании поскорее понять, что война произвела необратимые изменения в экономическом положении Британского Содружества, «и теперь мы в Англии зависим от США никак не меньше, чем от Европы. Стоит ли рисковать дружбой США ради сохранения хороших отношений с Западной Европой? Вот о чем шла теперь речь». Шокированный англичанин все же отстаивал необходимость кормить европейское население, но Макклой не сдавал позиции, намекая, что Великобритания «не обрадуется, если ради гражданского населения в Европе придется затянуть войну на Тихом океане»88.

Получив отчет об этой встрече, британское Министерство иностранных дел выразило крайнее негодование, но перед лицом явного экономического превосходства США англичанам пришлось расписаться в собственном бессилии. Если в итоге между 1943 и 1945 г. от голода умерло не так много итальянцев, как опасались, то причиной тому было, во-первых, незаконное проникновение значительной части американского провианта на черный рынок, где его всеми правдами и неправдами приобретало местное население (кое-кто из американских снабженцев неплохо нажился), а во-вторых, вмешательство американцев итальянского происхождения, которые с некоторым запозданием все же уговорили Вашингтон предотвратить массовый голод89.

Английское правительство тоже подвергало некоторые народы империи суровым лишениям, чтобы сохранить установленный в метрополии рацион питания (изначально, заметим, гораздо более высокий, чем у «туземцев»). В 1943 г. были прекращены поставки в регион Индийского океана – на то были разумные стратегические причины, но какую цену заплатило мирное население! Огромные тяготы выпали на долю Маврикия, а также некоторых стран Восточной Африки, где белые поселенцы наживали состояния на производстве сельскохозяйственных продуктов, эксплуатируя насильственно мобилизованных местных жителей и платя им гроши.

Голод в Бенгалии 1943–1944 гг., о котором речь еще предстоит, удостоился пренебрежительно равнодушного комментария английского премьер-министра. Уже в 1945 г., узнав, что англичане снарядили воздушную эскадрилью для снабжения Голландии, где начали есть луковицы тюльпанов, Уэйвелл, вице-король Индии, с горечью заметил: «Когда речь идет о голоде в Европе, на помощь голодающим приходят гораздо скорее»90. Греки тоже пострадали в результате организованной англичанами блокады захваченных Гитлером территорий: по меньшей мере полмиллиона человек умерло от голода. Черчилль, разумеется, был прав в том смысле, что пропустить транспорт в Грецию или в другие оккупированные страны значило бы сыграть на руку вермахту, но суть дела не меняется: союзники позаботились о том, чтобы обеспечить своему населению тот уровень жизни и благополучия, в котором они отказали другим, даже нациям, находившимся номинально под их управлением или покровительством.

Мобилизация женщин стала одним из ключевых социальных явлений войны. В особенно широких масштабах она происходила в СССР и Великобритании, хотя Адам Туз сумел доказать, что и Германия применяла женский труд более широко, чем прежде предполагалось. Японские традиции не допускали женщин на сколько-нибудь ответственные посты, но на заводах женщинам отводилась весьма существенная роль, а в 1944 г. они составляли не менее половины сельскохозяйственных работников страны. В довоенной Великобритании женский труд использовался отнюдь не в таких масштабах, как в Советском Союзе, но едва начали сказываться тяготы противостояния, женщины были мобилизованы, и многие обрели в пору войны смысл жизни, какого не находили в мирное время. Пятидесятипятилетняя мать Питера Бакстера работала в Министерстве снабжения, и сын писал: «Давно она так не наслаждалась каждым днем. У нее живой ум, и гораздо интереснее применить его к делу, нежели весь растрачивать на домашние обязанности. Мне кажется, как бы мама ни любила нас, детей, она была бы счастливее, если бы и в прежние годы могла делать карьеру, как женщины в России»91.

С другой стороны, для многих девушек производственная атмосфера, откровенно шовинистическая, с грубым мужским превосходством, оказалась отнюдь не столь благоприятной. Например, Розмари Мунен: «Знакомство с заводом стало для меня тяжелым потрясением. До того я работала парикмахером в салоне высокого класса в аристократическом районе города, была благовоспитанной и сдержанной девушкой, и внезапно погрузиться в этот мир дурно воспитанных, невежественных мужчин и женщин, с их разнузданной руганью, стало опытом жестоким и почти ирреальным»92. Бригадир, к которому подвели Мунен, пренебрежительно сунул ей в руки швабру: «На, держи! Вылижи тут все!»

«Так унизить меня перед всеми девочками! Вернувшись через полчаса, он застал меня праздно сидящей на ящике. В ярости бригадир спросил, какого-такого-сякого я тут делаю? Собравшись с духом, я возразила, что пока он не соизволит показать мне мою работу, которая должна иметь отношение к помощи армии и обороне, я намерена сидеть там, где сижу. Несколько опешив, он обрушил на меня поток омерзительной брани, обозвав меня самыми подлыми словами, какие только есть в языке. Я была так возмущена, что, не размышляя, взмахнула рукой и отвесила ему сильную пощечину. Тогда он нехотя извинился, проводил меня к станку и показал, как управлять педалями, рукоятью и валиками. После смены, вернувшись домой, я долго еще горько плакала. Как выдержать эту атмосферу?»

Сара Бэринг, дочь пэра, до войны знала одно лишь занятие: танцевать на балах дебютанток. Теперь она сверлила металл на заводе, производившем авиадетали, и ненавидела каждую минуту этой работы: «Душное помещение, неописуемо скверная еда, сырой пол, ноги промокали даже в тех деревянных сабо, которые мы носили, придирки профсоюзного лидера, трусливого, как блоха, грубость и давление управляющего… Мне пришлось взять дополнительный выходной и пролежать день в постели, чтобы излечиться от тяжелой усталости»93. Бэринг повезло: благодаря хорошему знанию немецкого языка она добилась перевода в Блетчли-парк.