Читать онлайн «Приключения Перигрина Пикля». Страница 86

После этого они посетили так называемую Академию живописи, где находилось множество плохих картин, в которых наш живописец, опираясь на тот же источник сведений, узнал манеру Питера Пауля и не поскупился на выражения восторга.

Из этого музея они перешли в знаменитый собор, где, подойдя к могиле Рубенса, чудак-живописец упал на колени и стал поклоняться ей с таким благоговением, что проводник, возмущенный его суеверием, заставил его подняться и с жаром заявил, что человек, здесь погребенный, был отнюдь не святым, но таким же великим грешником, как он сам, а если он находится в молитвенном расположении духа, то направо, в трех ярдах отсюда, есть часовня пресвятой девы, куда он может удалиться. Живописец почитал себя обязанным проявлять необычайное воодушевление, покуда он живет в городе, где родился Рубенс, а потому все его поведение отличалось преувеличенной восторженностью, выражавшейся в безумных возгласах, судорожных подергиваниях и нелепой жестикуляции. Предаваясь чудачествам, он увидел, как старый седобородый капуцин, взойдя на кафедру, обратился с проповедью к пастве с такою страстностью и с такими выразительными жестами, что Пелит был им пленен и, громко воскликнув: «Клянусь богом! Вот превосходный Павел, проповедующий в Афинах!» — выхватил из кармана карандаш и записную книжку и начал стремительно и возбужденно зарисовывать оратора, приговаривая: «Ей-богу, друг Рафаэль, теперь мы посмотрим, кто из нас ловчей изобразит апостола!»

Это явное неуважение обидело прихожан, которые начали роптать против еретика и вольнодумца, после чего один из священников, находившихся в алтаре, подошел к нему с целью предотвратить неприятные последствия их раздражения, заявил на французском языке, что их религия не допускает подобных вольностей, и посоветовал спрятать его рисовальные принадлежности, ибо народ может возмутиться его занятием и наказать его как богохульника, издевающегося над их верой.

Живописец, увидав духовное лицо, которое, обращаясь к нему, кланялось весьма учтиво, вообразил, что нищенствующий монах просит у него милостыню, а так как внимание его было всецело поглощено рисунком, то он похлопал священника по выбритой макушке, проговорив: «Oter terns, oter terns»[45], и снова нетерпеливо взялся за карандаш. Монах, догадавшись, что иностранец не понял его слов, дернул его за рукав и стал объясняться по-латыни; тогда Пелит, раздраженный этой помехой, громко обругал его, назвав бесстыдным нищим и отродьем шлюхи, достал из кармана шиллинг и, не скрывая своего негодования, швырнул монету на пол.

Многие из простолюдинов, взбешенные презрительным отношением к их религии и оскорблением, нанесенным священнику перед самым алтарем, вскочили с мест и окружили изумленного живописца, причем один из них, выхватив у него из рук книжку, разорвал ее в клочья. Как ни был испуган Пелит, однако не удержался и воскликнул: «Тысяча чертей! Все мои излюбленные замыслы погибли!» Ему грозила опасность быть жестоко наказанным толпой, но вперед выступил Перигрин и заявил, что этот несчастный джентльмен находится в припадке умопомешательства. Те, кто понимал по-французски, передали это сообщение остальным, и, таким образом, Пелит ускользнул от расправы, однако же принужден был удалиться.

Так как знаменитое «Снятие со креста» они могли увидеть лишь по окончании службы, слуга повел их в дом одного живописца, где они застали нищего, позировавшего для картины, и художника, срисовывавшего огромную вошь, которая ползла у него по плечу. Пелит пришел в восторг и заявил, что это совершенно новая мысль и превосходный сюжет, коим он думает воспользоваться; обозревая картины этого фламандца и увидав холст, на котором две мухи забавлялись на обглоданном трупе собаки, он бросился к своему собрату и поклялся, что тот достоин быть согражданином бессмертного Рубенса. Затем с досадой и огорчением он стал оплакивать утрату своей записной книжки, куда заносил сотни подобных же идей, навеянных каким-нибудь случайным предметом, повлиявшим на его чувства и воображение, и по этому случаю сообщил своим спутникам, что в исполнении он сравнялся — если не превзошел их — с теми двумя древними живописцами, которые состязались друг с другом, изображая занавеску и гроздь винограда, ибо он столь натурально нарисовал некий предмет, что один вид его взбудоражил всех свиней в хлеве.

Когда он осмотрел и одобрил все картины этого мастера деталей, они вернулись в собор и имели счастье увидеть прославленный шедевр Рубенса, на котором тот изобразил самого себя и все свое семейство. Как только распахнулись двери, за которыми скрывалось это мастерское произведение, наш энтузиаст, по предварительному соглашению со своим другом Пиклем, лишился дара речи, воздел руки, возвел очи к небу и, приняв позу Гамлета, узревшего дух своего отца, застыл в немом экстазе и благоговении, а когда они вышли из церкви, заявил, что все его существо было охвачено любовью и восторгом. Он утверждал, что теперь влюблен больше, чем когда-либо, во фламандскую школу, не скупился на самые неумеренные похвалы и советовал всей компании почтить память бессмертного Рубенса, посетить немедленно дом, где он жил, и упасть ниц в его мастерской.

Так как ничего примечательного не было в этом жилище, которое не раз перестраивали после смерти великого человека, Перигрин не пожелал последовать совету, сославшись на усталость после совершенной ими прогулки. Джолтер уклонился по той же причине, а когда это предложение было сделано доктору, тот презрительно отказался сопутствовать живописцу. Пелит, задетый его пренебрежительным тоном, осведомился, неужели он не захотел бы побывать в жилище Пиндара, если бы находился в том городе, где жил этот поэт. Когда же врач заметил, что разница между этими людьми бесконечно велика, живописец ответил:

— С этим я согласен, ибо, черт возьми, ни в Греции, ни в Трое не существовало такого поэта, который был бы достоин мыть кисти нашего возлюбленного Рубенса.

Врач не в силах был отнестись спокойно и снисходительно к столь возмутительному кощунству, за которое, по его словам, глаза Пелита должны быть выклеваны совами; и между ними по обыкновению разгорелся спор, сопровождавшийся такой руганью и непристойными жестами, что прохожие обратили внимание на их ссору, а Перигрин, заботясь о своей репутации, принужден был вмешаться.

Живописец направился к жилищу фламандского Рафаэля, а остальные путешественники вернулись домой, где наш молодой джентльмен, оставшись наедине с врачом, воспользовался случаем и перечислил все обиды, какие тот терпел от раздражительного живописца, преувеличил его унижение и на правах друга посоветовал ему позаботиться о своей чести, которая неизбежно пострадает во мнении света, если он допустит, чтобы его оскорблял безнаказанно тот, кто стоит бесконечно ниже, его во всех отношениях.

Врач уверил его, что Пелит доселе ускользал от наказания, ибо он, врач, почитал его существом, не достойным гнева, и щадил семью этого негодяя, к которой питает сострадание. И хотя он не может припомнить ни одной дуэли у греков и римлян, которые служили бы ему образчиком поведения, но Пелит отныне не извлечет пользу из его почитания древних и будет наказан за первый же проступок, им совершенный.

Внушив, таким образом, доктору решение, от которого тому уже неудобно было уклониться, наш герой начал подстрекать и противника, намекая живописцу, что врач обходится с ним с таким пренебрежением и проявляет по отношению к нему такое высокомерие, каких ни один джентльмен не должен допускать, и что его самого каждый день приводит в смущение их взаимная вражда, прорывающаяся только в грубых ругательствах, которые приличествуют скорее сапожникам и торговкам устрицами, чем людям благородным и образованным; и потому он вынужден будет, вопреки своему желанию, прервать всякие сношения с ними обоими, если они не прибегнут к какому-либо способу восстановить свою репутацию.

Эти доводы произвели бы слабое впечатление на робкого художника, который тоже слишком походил на грека, чтобы одобрять какой бы то ни было вид поединка, кроме бокса — искусство, коим он владел мастерски, — если бы они не сопровождались намеком, что противник его отнюдь не Гектор и что Пелит может принудить его к любой уступке, не подвергая самого себя ни малейшей опасности. Воодушевленный этими советами, наш второй Рубенс возопил о своем возмущении, поклялся, что отнюдь не дорожит жизнью, если дело касается его чести, и попросил мистера Пикля передать вызов, который он тотчас изложит в письменной форме.

Лукавый подстрекатель весьма одобрил такую доблесть, которая давала возможность художнику сохранить с ним дружеские отношения, но уклонился от передачи записки, опасаясь, что его забота о репутации Пелита будет истолкована как назойливое желание сеять раздор. В то же время он порекомендовал Тома Пайпса, не только как чрезвычайно подходящего посланца, но и как надежного секунданта. Великодушный живописец принял его совет и, удалившись в свою комнату, немедленно сочинил вызов в такой форме: