Читать онлайн «Приключение Гекльберри Финна (пер. Ильина)». Страница 30

— Я, Билджуотер, всегда готов на любое дело, лишь бы оно денежки приносило, но, понимаете, я ж ни аза в комедиантстве не смыслю, да и в театре почти не бывал. Когда мой папа устраивал представления в нашем дворце, я еще слишком мал был. Как полагаете, сможете вы меня обучить?

— С легкостью!

— Ладно. Меня давно уж подмывает освоить что-нибудь новенькое. Давайте сейчас и начнем.

Ну, герцог объяснил ему, кто такой Ромео, а кто Джульетта, и сказал, что он привык к роли Ромео и потому Джульетту придется изображать королю.

— Но ведь, если Джульетта такая молоденькая девица, герцог, моя лысина и баки могут показаться людям странными.

— А, не волнуйтесь, здешние деревенские олухи об этом и не задумаются. И потом, знаете, вы же будете в костюме, а он все меняет. Джульетта стоит на балконе, наслаждается, перед тем, как в кроватку улечься, лунным светом, на ней ночная рубашка и ночной чепчик с оборочками. Вот они, костюмы-то.

И он вытащил из саквояжа три костюма из занавесочного ситчика — два, по его словам, изображали средневековые доспехи Ричарда III и того малого, с которым он подрался, а третий — длинную белую ночную сорочку из коленкора, к которой прилагался белый же чепчик с оборочками. Королю костюмчик понравился. Герцог достал книжку и прочитал всю сцену — роскошным таким голосом, − и при этом расхаживал гоголем по плоту, играя обе роли сразу, чтобы король понял, как оно делается, а после отдал ему книжку и велел вызубрить его роль наизусть.

За излукой, милях в трех от нее, обнаружился захудалый городишко, и после обеда герцог сказал, что придумал, как нам плыть при свете дня, не подвергая Джима опасности, − нужно только заглянуть в городок, чтобы все это обделать. Король решил ехать с ним, посмотреть, не подвернется ли какое прибыльное дельце. А поскольку у нас вышел запас кофе, Джим сказал, что хорошо бы и мне сплавать с ними в челноке и разжиться новым.

Приплыв в городок, мы не обнаружили никакого дыхания жизни; улицы его словно вымерли — пустые, тихие, как по воскресеньям. Наконец, отыскали мы на задворках больного негра, гревшегося на солнышке, и тот сказал, что все, кто не слишком мал, болен или стар, отправились на молитвенное собрание, происходившее милях в двух оттуда, в лесу. Король выспросил у негра, как туда добраться, и сказал, что, пожалуй, сходит, посмотрит, что там у них за собрание, и мне с ним пойти разрешил.

А герцог заявил, что ему нужна печатня. И он ее нашел и довольно скоро — над столярной мастерской: столяры, наборщики и прочие, все ушли на собрание, а двери в городишке, похоже, никогда не запирались. Печатня была грязная, замусоренная, на стенах, покрытых пятнами типографской краски, висели объявления с портретами лошадей и беглых негров. Герцог стянул с себя сюртук и сказал, что теперь он в своей стихии. Ну, а мы с королем отправились на молитвенное собрание.

Добрались мы туда примерно за полчаса — мокрыми от пота, потому что день был жуть какой жаркий. И увидели около тысячи человек, съехавшихся со всей округи, некоторые аж за двадцать миль притащились. В лесу куда ни глянь — повозки, фургоны, лошади, кормящиеся из корыт и перебирающие ногами, чтобы отогнать мух. Кое-где стояли навесы — четыре кола и кровля из веток, — под ними шла торговля лимонадом и пряниками, лежали груды арбузов, молодых кукурузных початков и прочего добра в этом роде.

Проповеди произносились под такими же навесами, только эти были побольше и вмещали много народа. Здесь стояли скамьи, сколоченные из горбыля, — по краям в нем просверлили дыры, а в них вбили палки, вот и получились ножки. Спинок у скамей не имелось. Проповедникам отводились высокие помосты, сооруженные на одном из концов каждого навеса. Женщины были в соломенных шляпках, некоторые в сермяжных платьях, некоторые в бумазейных, а некоторые, совсем молоденькие, в коленкоровых. Среди молодых мужчин попадались такие, что пришли сюда босиком, кое-кто из детишек был в одних только холщовых рубахах. Из старух многие вязали, а из молодых многие украдкой строили друг дружке глазки.

Под первым навесом, к которому мы подошли, проповедник читал гимн. Выкрикнет две строчки и все их тут же споют; получалось у них здорово, приятно было слушать, — так много людей и поют с таким воодушевлением; а проповедник тут же выкрикивал следующие две, и их тоже выпевали, ну и так далее. Люди расходились все пуще, пели все громче, так что под конец гимна кто-то уже стонал и плакал, а кто-то просто вскрикивал. Тогда проповедник приступил к проповеди и приступил не на шутку; он подскакивал то к одному боку помоста, то к другому, а после к самому краю, и склонялся над толпой, руки и тело его постоянно пребывали в движении, слова он выкрикивал во все горло, а иногда поднимал перед собой Библию, раскрывал ее и поворачивал туда-сюда, вроде как всем напоказ, крича: «Вот он, медный змий в пустыне! Взгляни на него и останешься жив[1]!». И люди кричали в ответ: «Слава! Ами-инь!». А проповедник все продолжал, и многие уже стонали, и плакали, и повторяли «аминь»:

— О, придите на скамью скорбящих! придите, черные от греха! (Аминь!) придите, недужные и обиженные! (Аминь!) придите, увечные, хромые и слепые[2]! (Аминь!) придите, бедные и нищие, погрязшие в грехе! (Ами-инь!) придите, изнуренные, и нечистые, и страждущие! — придите, унылые духом[3]! придите, сокрушенные сердцем[4]! придите в рубище, грехе и грязи! воды очищения ждут вас, дверь отверста на небе[5] — о! вступите в нее и узнайте покой! (Ами-инь! Слава, слава, аллилуйя!).

Ну и так далее. Разобрать слова проповедника было уже невозможно из-за воплей и рыданий. Повсюду в толпе люди вскакивали на ноги и изо всех сил, с текущими по щекам слезами, пробивались к скамье скорбящих; а когда все передние скамьи заполнились скорбящими, они запели, зарыдали, стали по соломе кататься — бедлам да и только.

Ну вот, я и глазом моргнуть не успел, как и король вопить принялся, да еще и громче всех, а после пробился к помосту и стал упрашивать проповедника, чтобы тот позволил ему обратиться к народу, — тот и позволил. И король стал рассказывать, как он был пиратом — тридцать лет пиратствовал по всему Индийскому океану, — и как прошлой весной его команда почти вся полегла в сражении, и он вернулся на родину, чтобы набрать новых людей, а нынешней ночью его, слава Всевышнему, обобрали и ссадили с парохода на берег без цента в кармане, но он этому только рад; это, дескать, самая большая радость из тех, какие когда-либо выпадали ему на долю, потому что теперь он стал другим человеком и счастлив впервые в жизни, и хоть он наг и нищ, но прямо сию минуту отправится назад, на Индийский океан, и посвятит остаток жизни стараниям наставить пиратов на путь истинный; ибо он может делать это лучше любого другого, потому как знаком со всеми пиратскими шайками океана; и хоть без денег добираться туда ему придется долго, но он все равно отправится в путь и каждый раз, обратив пирата в истинную веру, будет говорить ему: «Не благодари меня, я этого не заслужил, все заслуги принадлежат славным жителям Поквилля[6], устроившим молельное собрание, — побочным братьям и благодетелям рода человеческого, — и вот этому славному проповеднику, лучшему другу пиратов!»

Тут он залился слезами и все остальные тоже. Потом кто-то закричал: «Давайте устроим для него сбор, давайте сбор устроим!». С полдесятка людей повскакало на ноги, чтобы начать собирать деньги, но тут кто-то еще крикнул: «Пусть лучше он обойдет нас с шляпой!». Все согласились с этим и проповедник тоже.

Ну, король и обошел всю толпу, промокая шляпой глаза и благословляя, и превознося, и благодаря людей за их доброту к далеким, бедным пиратам; и время от времени самые хорошенькие девушки, по щекам которых катили слезы, подходили к нему и просили дозволения поцеловать его на память, и он каждый раз дозволял, а некоторых даже сам обнимал и целовал раз по пять, по шесть, — а потом ему предложили остаться в городке на неделю, и все наперебой стали просить его пожить в их домах, говоря, что сочтут это за честь, однако король отвечал, что, поскольку сегодня последний день молитвенного собрания, он уже никакой пользы принести здесь не сможет, а кроме того, ему не терпится поскорее отправиться на Индийский океан и приступить к трудам своим среди пиратов.

Когда мы вернулись на плот и король сосчитал выручку, оказалось, что он огреб аж восемьдесят семь долларов и семьдесят пять центов. Да он еще и увел из-под какого-то фургона — пока мы лесом назад шли — трехгаллонную бутыль виски. Король сказал, что, с какой стороны ни взгляни, а это был лучший из дней его миссионерской деятельности. Сказал, что, когда подворачивается случай облапошить молитвенное собрание, туземцы по сравнению с пиратами — это просто как нет ничего.