Читать онлайн «Домик на краю земли». Страница 31

В середине лета морские ласточки чувствуют себя особенно хорошо. Приступив к высиживанию птенцов, с подходом рыбы они только тем и занимались, что носились между морем и гнездами. Когда я распахивал дверь на заре, ласточки уже проносились мимо «Полубака» или летали на высоте двадцати−тридцати футов над курчавыми волнами, спешащими к берегу. Час за часом птицы следовали двумя встречными потоками: одни направлялись на рыбную ловлю, другие возвращались с уловом домой. Так без конца, тысячами в час, когда рыба обильна и находится «под рукой». Каждая возвращающаяся птица, за редким исключением, несла серебристую рыбку, ухватив ее клювом поперек туловища. Но в отличие от вороны из хорошо известной басни морская ласточка продолжает кричать, не выпуская добычу.

Подавляющее большинство этих птиц — самцы, добывающие пропитание для своих подруг или новорожденных. Обычно улов состоит из трех-четырехдюймовых угрей, но иногда можно увидеть птицу, сгибающуюся в полете под тяжестью молодой макрели. Порой появляется чайка, ухитрившаяся схватить клювом двух угрей сразу.

Неделю назад днем, в начале третьего, все птицы кинулись со всех сторон в полосу прибоя. Скаты снова устроили облаву на племя угрей. Стояла высокая вода; волны набирали силу, и самые мощные из них сотрясали пляж. Птицы падали дождем сквозь толщу прозрачного воздуха в причудливые гребни, подвижные зеленые склоны зыби, в толчею белого кипения, перемешивавшего желтый песок. Они атаковали добычу — стремительную, как стрелы. Воздух был иссечен крыльями и пронзен страстными, голодными, резкими криками. Птицы ныряли, словно свинцовые грузила, поднимая водяные фонтанчики. Встревоженная рыба перемещалась на юг, и ласточки следовали за ней; через час я увидел уже с помощью бинокля, что ловля продолжается севернее и мористее отмелей.

Пернатые пираты — поморники Stercorurius pomarinus, Stercorarius parasiticus, очевидно, не интересуются истемскими птицами. Только однажды я видел поморника на истемском берегу; этот одиночка пролетел мимо моего дома еще в сентябре. Однако соседи говорят, что поморники довольно многочисленны в заливе и там преследуют морских ласточек, занимающихся рыбной ловлей мористее Билинсгейта.

Почти ежедневно в самую жару, наступающую вслед за полуденным приливом, я спускаюсь к нижнему пляжу и ложусь на песок, закрывая глаза рукой.

На днях ради озорства я резко вскинул руку навстречу морской ласточке, которая пролетала мимо, возвращаясь на гнездовье (они проносятся на высоте не более тридцати футов), и, к моему изумлению и восторгу, это создание обратило на меня внимание — чайка нырнула вниз и несколько секунд парила над моей головой в каких-то десяти футах от вытянутой руки. Тогда я заметил, что ее белый «подшерсток» имеет розоватый оттенок. Это была розовая морская ласточка Sterna doudalli. Я пошевелил пальцами, и птица ответила возмущенным криком, выражавшим удивление. Затем она улетела, и инцидент был исчерпан. В этом году великое множество смеющихся чаек Larus atricilla сопровождали морских ласточек на рыбную ловлю. Дюжина-другая этих птиц всегда держится особняком в гуще ласточек, совершая с ними совместные перелеты.

Самая примечательная история, связанная с пернатыми, произошла с самыми мелкими морскими ласточками Sterna antillarum. Однажды ранним июньским утром, когда мне случилось проходить мимо большой дюны, неожиданно появилась стайка этих птичек. Они подлетели ко мне и закружились над головой, жалуясь и ругаясь. К моей великой радости, они оказались самыми мелкими особями из породы морских ласточек, так называемыми «чайками-синичками». Они очень редкие гости на этом прибрежье и, возможно, самые прелестные и грациозные создания из числа летних океанских птиц. Миниатюрная морская ласточка «крошка» едва ли крупнее обыкновенной ласточки. Ее можно узнать по светло-серому оперению, яркому лимонно-желтому клюву и тонким оранжево-желтым ножкам.

Птицы гнездились у подножия большой дюны, и я нарушил их мир и спокойствие. Они кружили надо мной в великолепном утреннем освещении, издавая одиночные встревоженные попискивания или целые серии стаккато. Я приблизился к гнездам.

Жилище такой птицы — довольно своеобразное сооружение. Это не что иное, как вмятина в грунте, иногда едва приметная, посреди совершенно голого, пустынного пляжа. «Строительство гнезд на открытом песке, — пишет орнитолог Форбиш, — занимает немного времени. Птица приземляется, слегка припадает к грунту и начинает работать ногами с такой быстротой, что они сливаются в расплывчатое пятно; песок летит во все стороны, потому что птица вращается вокруг своей оси. Затем ласточка приседает еще ниже и сглаживает неровности ямки, поворачиваясь всем тельцем в разные стороны».

Я затерял обрывок бумаги, где нацарапал число гнезд, найденных в то утро; думаю, их было двадцать−двадцать пять. Яйца лежали в каждом гнезде — по два, по три, и только однажды я насчитал четыре яичка. Описать расцветку их скорлупы довольно трудно, потому что существует множество вариаций; может быть, мне удастся дать некоторое представление об этом, если скажу, что они были окрашены под цвет пляжа, но обладали голубовато-зеленым оттенком и крапинками фиолетово-бурого или лавандового цвета. Однако меня интересовали не сами яйца, а то мастерство, с каким птицы украсили гнезда камешками и осколками ракушек.

«Крошки» подбирают на пляже плоские осколки морских ракушек размером не более человеческого ногтя и обкладывают ими кромку чаши гнезда, подгоняя эти кусочки так плотно, словно выкладывают мозаичное панно. В течение двух недель я наблюдал за «крошками» и их гнездами, принимая все меры предосторожности для того, чтобы не потревожить птиц, высиживающих яйца. Однако стоило мне пройти между их колонией и полосой прибоя, как они поднимались в воздух. Когда я прогуливался вместе с патрульными на юг, до меня доносились их одиночные тревожные крики из глубины звездной ночной темноты.

В конце июня неожиданно налетел норд-ост. Это был ночной шторм. Я развел небольшой огонь в камине, написал несколько писем и сидел, вслушиваясь в завывание ветра и взрывы дождя. Всю ночь, а это была хлопотливая, почти бессонная ночь, я думал о «крошках». Я чувствовал себя так, будто в эти минуты сам находился на диком пляже, совершенно лишенном укрытий, в то время как над головой проносился свирепый шторм, а дождь лил как из ведра.

Я открывал дверь и всматривался в непроницаемую мокрую тьму, но слышал только могучий рев океана.

Шторм и прилив начали убывать одновременно, когда я проснулся часов в пять утра, однако продолжал дуть сильный ветер, и вяло моросил дождь. У подножия большой дюны я застал полное разорение. Прилив подмел пляж начисто. Не сохранилось ни единого гнезда или хотя бы следов обитания птиц. Сами они исчезли. В тот же день, немного позднее, к югу от большой дюны я нашел осколки голубовато-зеленой яичной скорлупы и комок свежих водорослей. Куда подевались птицы — не знаю. Возможно, они переселились в более спокойное место, чтобы начать все заново.

«Боже! — спохватился я по дороге домой. — А как же мои воробьи?»

Я поспешил к кусту, ступая босыми ногами по мокрой траве. Песок заметно переместился за прошедшую ночь. Он полз по склонам дюн, смешиваясь с дождем. Куст почти занесло. Это был уже не куст, а пучок отдельно торчащих ветвей. Когда я приблизился, то увидел сквозь пелену дождя мадам воробьиху, проглядывавшую сквозь листву. Песок подобрался к гнезду; листья, укрывавшие его, были изодраны в клочья, но птичка продолжала сидеть, несмотря ни на что, исполненная решимости и сознания долга. Она таки вывела потомство, заслужив это, и однажды в июле всем семейством переселилась в дюны.

Я должен дописать несколько строк о моих осенних наблюдениях, чтобы рассказать о последнем в этом году сборище морских ласточек. Это было незабываемое зрелище. В августе птицы словно вымерли.

К первому сентября я начал думать, что они улетели. Затем произошло неожиданное.

В субботу третьего сентября меня навестили друзья; когда они собрались уходить, я открыл дверь «Полубака» и увидел, что воздух над дюнами побелел, словно во время снегопада, от обилия молодых ласточек. День был погожий, и послеполуденное освещение мягко отливало розоватой позолотой. Солнцу предстояло закатиться примерно через час, и в высоком золотистом просторе мириады птиц плыли или кружились, словно осенние листочки. Птицы были видны на целые мили вокруг. Это столпотворение заслоняло небо минут двадцать или даже полчаса, и за все это время я не слышал ни единого звука.

В конце концов сборище рассеялось, отступив на юг, в глубину полуострова.

Очевидно, некий неведомый импульс неожиданно воздействовал на всех птиц, разом проникнув в их оперенные грудки, и повел по воздуху к дюнам. Откуда снизошло это повеление? Как сумело оно вдохнуть сознание единства цели в тысячи птичьих сердечек? Зрелище напоминало роение пчел. Это был импульс миграции.