Читать онлайн «Отчий дом. Семейная хроника». Страница 130

Таков был характер «буржуазных пирогов» Павла Николаевича.

Случались и свои, архангельские, события: приезжала, например, «бабушка революции», Брешко-Брешковская, в Вологду и Архангельск собирать и пополнять рать своих революционных «внуков» и «внучек» и сманила из Вологды ссыльного Савинкова[556]. Надо было архангельцам устраивать побег этому новообращенному «бабушкой революции» в эсерство юноше, укрывать его и устраивать на пароход.

Павел Николаевич имел тайное свидание с этой «бабушкой Катериной», похожей своей хитроватой простотой на сектантскую начетчицу, и имел беседу о предполагаемой в Париже конференции[557] всех оппозиционных и революционных организаций Российского государства, куда должны были примкнуть земский «Союз освобождения», партия эсеров, Финляндская партия активного сопротивления, Польская национальная лига, Польская социалистическая партия, Грузинская партия эсеров, Армянская революционная организация Дашнакцутюн и Латышская социал-демократическая партия…

И Павел Николаевич, и «бабушка революции» были взаимно очарованы друг другом!

От «бабушки революции» Павел Николаевич получил тайную весточку о своем брате Дмитрии Николаевиче: он — в России на нелегальном положении.

— Я говорю тебе об этом как брату Дмитрия. Для всех прочих это — секрет!

«Бабушка» со всеми говорила на «ты», и это никого не оскорбляло. Так говорят цари и мужики русские, а она, с одной стороны, — революционная царица, а с другой — старая народница, искренно считающая всех людей братьями и сестрами. Стало быть, какие же церемонии? И это «бабушкино» «ты» сразу создавало атмосферу простоты, прямоты, искренности и близости. Может быть, именно этим «бабушка» и побеждала так быстро сердца молодежи. Она брала душу не умствованием от программы или книги, а логикой сердца. Не одну сотню прекрасных молодых душ она толкнула в революцию, а некоторых из них и под виселицу. Балмашев, например, убивший Сипягина, был ее любимым учеником, Покотилов[558], разорванный приготовляемой им бомбой, Каляев[559], будущий убийца великого князя Сергея Александровича. Да, видимо, так, что и Дмитрий-то Николаевич Кудышев подвергся ее воздействию так же, как это случилось теперь с ссыльным юношей Борисом Савинковым…

Впрочем, немало помогал бабушке в этих делах и огненный мститель, еврей Гершуни, заправлявший всеми последними террористическими актами партии и только недавно арестованный в Киеве, после убийства уфимского губернатора. Бабушка искала подходящего заместителя и обрела его в лице Савинкова… Но ему перебил дорогу инженер Азеф, который возглавил Боевую организацию партии…

Немало послужила «бабушка революции» и мужицким бунтам в Поволожье, особенно в Саратовской губернии, где и до сей поры еще власти работали не покладая рук над усмирениями взбаламученного населения.

В Поволжье работали по большей части многочисленные «бабушкины внуки», учащаяся молодежь, земские фельдшеры, учителя, бывшие и настоящие студенты, земские акушерки. Агитационные прокламации и брошюры о земле и воле разбрасывали по ярмаркам и базарам, совали в телеги крестьянских обозов, в котомки мужиков на постоялых дворах, в окошки опустевших в летнюю страду крестьянских изб. Прямо сеяли. Шла организация «Крестьянского союза»[560] и особых революционных крестьянских «Братств»[561]. Семя падало в плодородную почву, прекрасно возделанную властями с помощью расстрелов, порок и тюрем. Крестьяне, если и не выступали с открытыми массовыми бунтами после усмирений, то отказывались платить подати, бросали работу в помещичьих экономиях, поджигали амбары с хлебом, рубили барский лес… Мы уже знаем, что и в Симбирской губернии было далеко не спокойно. Открытых бунтов пока не было, но всякие неприятности для помещиков не прекращались.

Пока исключительно неблагополучным местом в губернии была Замураевка. Читатели помнят, что здесь была попытка освободить из-под ареста схваченных становым выборных от общества для подачи сочиненного Моисеем Абрамовичем прошения в алатырский комитет «Особого совещания». Прошло немного времени, как новая неприятность: озлившаяся баба проколола вилами брюхо свирепому черкесу, охранявшему личность и имущество генерала Замураева. Опять — становой, допрос, аресты и глухой ропот и угрозы. А генерал храбрый: кто грозил? И снова — арест и следствие. Генералу усердно помогал сынок, земский начальник, который теперь с такой же страстью охотился на агитаторов, разбрасывателей прокламаций и распространителей зловредных слухов по деревням, с какой он охотился зимой на лисиц и зайцев.

В Никудышевке было тихо, даже как-то особенно тихо, но тишина эта была похожа на человека, который притаился, спрятался и ждет чего-то…

История с прошением замураевцев в «царский комитет», окончившаяся арестом выборных, и последовавшее вскоре затем устранение с должности и высылка Павла Николаевича на край света получили неожиданное и фантастическое толкование среди никудышевцев:

— Оба они, и енерал, и наш барин, Павел Миколаич, были в царском комитете поставлены дела разбирать. Вот как замураевские мужики подали жалобу-то на енерала, они оба и завертелись! Что им теперь делать? Как правду-то спрятать и царя опять обмануть? Вот и говорит енерал своему зятюшке, барину нашему то есть, — «ты крестьянскую жалобу укради, а я допытаю, кто написал да расправлюсь, чтобы вперед молчали!» Ну, а жалоба была в книгу записана. Приехал от царя уполномоченный начальник, видит в книге, что жалоба подана, а жалобы-то нет! Стал разбирать, и вышло, что наш барин ту жалобу забрал и изничтожил. Вот его, голубчика, и увезли в заточение…

— Они друг за дружку держатся!

— И все власти за них! И становые, и земские, и всякие разные господа почтенные.

Так потихоньку, собравшись в сумерках на бревнышках или завалинках около изб, беседовали никудышевцы между собой, затихая всякий раз, когда в тишине слышались чьи-нибудь шаги.

— А! Это ты, Митрич! А я подумал — с барского двора кто…

— О чем беседу ведете?

— Садись-ка! Все о том же, как нас господа-баре на кривой объезжают…

И разговор возобновлялся.

— Кабы царь всю правду-то узнал, так он всех бы их к чертовой матери под хвост!

Митрич сомневается:

— А как же так — земский документ читал, что царь приказал про землю не баить, что никакой земли нам не будет и что, дескать, повинуйтесь господам земским начальникам?

— А ты думаешь, что они правильные документы читают? Эх, ты!

— Ну, а как же, когда написано?

— Написано одно, а они читают другое, по-своему!

— А и то может быть: взяли да сами написали заместо царя-то. Есть время царю бумаги писать? Приказал написать одно, а они написали по-своему…

— А вот мужички, какую гумажку мне на базаре в телегу сунули. Который из вас грамотный, чтобы разобрать? Мы с Гришей читали-читали, а непонятно.

— За эти гумажки, сказывают, можно в острог угодить… потому в них правда настоящая пишется…

Темно читать. Уходят в избу, зажигают маленькую коптящую лампочку над столом, и грамотей начинает читать. А в бумажке вот что написано:

Братья крестьяне! Вы все ждете, когда царь-батюшка даст вам землю и волю, а наш царь — первый помещик в государстве и поэтому всегда будет стоять за бар и помещиков. Слыхали, как царь через своих губернаторов, земских начальников и становых с мужиками-то расправился в Харьковской и Полтавской губерниях? Вместо земли-то — нагайки да порка! Ничего вы не дождетесь от царя. Пора за свой ум браться. Никто вам земли и воли не даст, если сами их себе не отвоюете! Земля полита вашим потом и кровью. Вы над землей из века в век трудились, свои косточки на войне за русскую землю складывали, а владеют ей дворяне-помещики и дворянский царь Николай II. Теперь во многих губерниях крестьяне уже порешили сами за свою правду встать: идти всем миром к помещикам с подводами и отбирать у них землю, скот, хлеб, чтобы разделить все между собой по справедливости. Не чужое возьмете, а только возвратите себе свое, потом и кровью добытое и присвоенное помещиками! Поднимайтесь все, как один человек, за правду Божию! На миру и смерть красна.

Печать партии социалистов-революционеров.

Прочитали. Помолчали в сосредоточенной задумчивости, «уставя брады своя в землю». Бабенка, стоявшая у косяка двери со скрещенными и запихнутыми за пазуху руками вздохнула и сказала:

— Кто теперь эту гумагу написал?

— Печать поставлена, значит — тоже документальная…

— Хм!

— Не рукой писана, а по-печатному!

И снова тяжелая задумчивость и вздохи. Так бы оно все правильно написано, а вот касательно царя — в душах большое смятение: