Читать онлайн «Наркотики. Единственный выход». Страница 60

Р у с т а л к а: Не отклоняйся от темы. Как же все перемешалось в твоей несчастной голове...

И з и д о р: Ладно. Общественная этика может быть совершенно независимой от религий, от любой из них, от метафизики и даже от философии в узком смысле. Существует предрассудок, что коммунистическое мировоззрение должно опираться на материалистическую в физикалистском значении философию в противоположность психологизированному физикализму, опирающемуся на новую, идеалистическую в физикалистском смысле физику, и что идеализм, которого я, будучи биологическим реалистом и даже животварным материалистом, т. е. новым монадологом, как тебе известно, не признаю, не обязательно должен быть философией буржуазии. Не уверен, понимаешь ли ты эту форму материализма. Признавая реальность тела (самость, субъект психических явлений есть нечто пространственно-временное), я утверждаю, что неживой материи нет, что она является статистической совокупностью взаимодействий мелких живых существ. Но об этом после. Вообще давно пора разделить эти сущности, ничего общего друг с другом не имеющие. Теперь я буду продвигать мой биологический материализм как единственно возможную официальную философию будущего человечества, которое следует представлять в виде своеобразного коммунистического муравейника с максимальным использованием каждого человека в соответствии с его способностями. Тот, кто будет выполнять те функции, в которых он способнее других, станет в силу этого самым счастливым: он будет собой в максимальной степени. И при этом Институт Психофизических Исследований определит вид и количество жратвы, дозы сна, чтения и тип половых сношений — женщины будут назначаться соответствующим образом соответствующим учреждением — все будет упорядочено и всем будет хорошо...

Русталка со страхом смотрела на своего мужа. Ей казалось, что, вырвавшись из рук одного сумасшедшего (однажды этот ее некогда горячо любимый Кизер-Буцевич чуть было не прибил ее), она попала в лапы другого, может, даже в сто раз худшего. Это был тип совершенного будущего человечества и образчик его философии. «Покрыться оболочкой, и замкнуться в ней вместе со всем своим христианством, и замереть в этой скорлупе — не даться, не даться», — что-то думало за нее в ее голове, но в то же самое время все внутренние органы напряженно устремились к этому практически не знакомому ей господину, который сейчас запихивал в себя смородиновое желе с ванильным кремом, потому что у них уже шел десерт. И все-таки Изидор был великолепным экземпляром работника Пэ-Зэ-Пэпа (все говорили ...пэпа, ...пэпу и т. д. — об этом уже была речь), не говоря уже о том, что он совершенно не был похож на философа. Бычья грудь, икры, как у греческих статуй — каждый мускул наружу, кожа гладкая, как у красивейших женщин из «высшего общества», а ко всему к этому — байроновская бледность, заостренные черты лица и под длинными ресницами слегка затуманенные глаза — зеленый берилл с расширенными темно-кошачьими зрачками, — умевшие в отдельные минуты зажигаться страшным огнем, как будто через мозг их хозяина проносился ток напряжением в миллионы вольт. При этом Изидор не был трусом и сумел бы постоять за женщину: доказательства этого он дал, когда на них — а их было трое, с Марцелием — напали бандиты. Накокаиненный Буцевич хотел было вступить в переговоры, но Изидор благодаря быстроте действий и револьверной ориентации решил дело в свою, Русталки и Кизера пользу. Он, возможно, и не смог бы опуститься до постоянной мелочной опеки, но в ситуациях чрезвычайных умел стать покровительственно-грозным, хотя это иногда дорого обходилось ему. К тому же еще чувствительность и сентиментальная нежность в эротических отношениях, которую, что ни говори, не мог ей предоставить бешеный, грубый, не признающий ни малейших отклонений от нормального полового акта (самое большое, что он снисходительно допускал, это двенадцать помпейских позиций) Кизер-Буцевич, Марцелий Грозный, Его Скотейшество — как звали его в Академии. Ужасно полюбила Русталка Изидора — несмотря ни на что — и все тут.

— Твой Бог, — продолжал Вендзеевский, — это всего лишь персонификация высшей тайны, которую можно определить даже в логическом аспекте, в его собственной сфере без использования чуждых ему понятий: и состоит она в том простом факте, что количество понятий должно быть ограничено, что не все подлежит дефиниции и что мы должны в конце концов прийти к некоторым простым понятиям, которые не поддаются определению. Я отступаю только перед актуальной бесконечностью как в логике, так и в онтологии, отступаю в смысле понятий, но не отрицаю ее, как это делает, например, Ренувье — у него это уловка, подводящая основу под то, чтобы принять понятие Бога. Как дело обстоит в логике, я тебе только что объяснил: не существует бесконечного количества понятий и быть не может, равно как и бесконечного количества дефиниций. На основании бесконечной делимости Пространства мы должны и Реальность принять в качестве актуально бесконечной, однако мы не в состоянии понять это, причем не только в том случае, когда мы предполагаем, что Бытие состоит из живых Единичных Сущностей, к чему нас таким образом склоняет единственное решение психофизической проблемы, но и даже в рамках физического подхода. Борьба концепций дискретности и непрерывности в физике, атомов, электронов, квантов, все равно чего — с одной стороны, полей, волн, волновых импульсов из стоячих волн — с другой, должна завершиться победой последней, поскольку, допуская элементы изменяемой, т. е. подвижной, непрерывности, мы полагаем предел делимости Пространства, которое не сдержат никакие конкретные отдельные протяженности (т. е. диспаративные — нет у нас (польского) эквивалента для слова disparat), ибо тогда, не предположив наличия волн, мы были бы вынуждены признать (разумеется, то, что я говорю, важно только в рамках самого физикалистского подхода и совершенно не касается моей концепции неживой материи), что в основе функционирования электронов в атомах наподобие небесных тел лежит еще более мелкая, второго ряда структура этой материи и так далее, и далее — до самой бесконечности, а в итоге — мы пришли бы к математическим точкам, к неподвижности и невозможности что-либо объяснить...

— Прекрати! — Русталка прикрыла глаза рукой. Г о л о в о к р у ж е н и е  буквально подступило к  ж и в о т у. Она понимала каждое из сказанных Изей предложений, но никак не могла понять общую концепцию, развитием которой они являлись; мало того, что она была не в состоянии уразуметь концепцию, она не могла понять саму возможность ее существования — так пугала ее вся эта сложность понятий и просто-таки гениальная, во всяком случае, чисто внешне, смелость Изидора, с какой он геройски одолел страшную проблему «духа и тела» и неживой материи, то есть проблему так называемых  «н е п о с р е д с т в е н н ы х  д а н н ы х»  д в у х  т и п о в, от чего даже сам Мах не мог когда-то освободиться, то есть: а) внешних качеств, соответствующих существованию мира цветов, звуков, осязаний, и б) внутренней тактильности (ощущений мускулатуры и внутренних органов) — этих первоначальных качеств, в единстве которых хоть и в смутной, но тем не менее центральной локализации в пространстве сама себе дана Единичная Сущность; т. е. в итоге — проблему примирения взглядов психологистского и физикалистского, причем последний, основанный на так называемых якобы «неколебимых законах природы» (хороший пример этой неколебимости — сегодняшняя физика, хоть там и есть определенный эволюционный порядок) и неживых неизменных (и это главное) объектах, импонирует своей надежностью до такой степени, что «серые людишки» предпочитают очевидные яркие неясности такого подхода и даже его несуразности самой кроткой и наименее фантастической метафизике в значении не мистицизма, а выхода за границы именно этого физикалистского подхода.

Русталка все никак не могла взять в толк, каким образом мог существовать центральный узел этого хитросплетения, из которого так просто, где только до него (до этого узла в Изидоре) ни дотронься, фонтаном били  т а к и е  непростые следствия, убийственно ясные и определенные, несмотря на их фантастичность. И все же, при всей ее явной «импозиции», она смотрела на него, как на бедную заблудшую овечку или даже червячка (ей на память постоянно приходил червячок Forficula auricularia, который никак не мог вылезти из бетонного клозета) — правда, тогда, когда она с некоторым, можно даже сказать, усилием переносилась в свою религиозную концепцию, немногим отличающуюся от обычной католической веры. Тогда он казался ей таким же маленьким и несчастным, как какой-нибудь тритон, пытающийся среди движущихся авто, велосипедов и пеших пересечь запыленную дорогу. Взять бы его (как часто она делала в таких случаях с настоящими жуками) нежно так, чтобы ножки и рожки не поломать, и перенести на травку в безопасное место. Разве что он не дал бы сделать это — покусал бы ее, набрызгал бы на нее какой-нибудь вонючей жидкости (как staphylinus какой), «и порядок». А ведь ему так нужна была помощь, несмотря на всю его кажущуюся и даже реальную в нежитейском смысле мощь! «Как ему оказать ее, как покорить эту его умную и упрямую башку?» — так думала Русталка еще во времена короткого (как кратка летняя заря) обручения. Единственным способом был следующий (она уже обдумывала его в отношении Кизера, но там было другое — интеллектуальное хамство, с этим ничего не поделаешь): сперва получить все его знания, овладеть его способом мышления, познать все возможные слабые стороны системы, а потом — наброситься на него, отточив в предварительных дискуссиях с ним диалектические приемы. План простой и прекрасный, разве что невыполнимый.