Читать онлайн «Приключения Родрика Рэндома». Страница 102

Я поздравил его с такой философией и, вспомнив, что когда-то взял у него взаймы деньги, расплатился с ним, что пришлось ему как раз кстати. Затем я расспросил о здешних порядках, которые он мне разъяснил; мы договорились о том, чтобы столоваться вместе, и как только он ушел распорядиться об обеде, прибыл Стрэп.

Никогда в жизни я не видел, чтобы печаль выражалась на физиономии так необычно, как у моего честного друга, чье лицо было и в самом деле приуготовлено природой для подобных впечатлений.

Когда мы остались одни, я поведал ему о моем злосчастном роке и приложил усилия, чтобы утешить его теми же самыми доводами, какие он употреблял раньше, успокаивая меня, а именно: я доказывал, что, по всем вероятиям, меня очень скоро освободит мистер Баулинг. Но его скорбь была невыразима, он казался внимательным, но ничего не слышал и молча ломал руки, так что вот-вот я готов был заразиться его отчаянием, если бы не появился Джексон и, заметив уважение, какое я питаю к Стрэпу, хотя тот и был одет, как лакей, не стал уделять и ему крохи утешения с такой веселостью и беспечностью, что печальное лицо моего оруженосца постепенно прояснялось, он обрел дар речи и мало-помалу обнаружил признаки примирения с горестным событием.

Мы вместе пообедали вареным мясом и овощами, принесенными из съестной лавки по соседству; хотя эта трапеза мало походила на те, к каким я привык в последнее время, но я претворил необходимость в добродетель, ел с завидным аппетитом и угостил друзей бутылкой вина, возымевшего желанный эффект, еще более развеселив моего сотоварища по заключению и подняв дух Стрэпа, который начал говорить о моем несчастье с некоторым легкомыслием.

После обеда Джексон оставил нас поговорить о наших делах; я предложил Стрэпу уложить все наши вещи и перевезти их в какую-нибудь дешевую комнатку, которую ему надлежит снять для себя поблизости от Маршелси после того, как он расплатится за мое помещение, для чего я дал ему денег. Я советовал ему также держать в тайне мою беду и говорить моему квартирохозяину и всем, кто будет его расспрашивать, что я уехал на несколько недель в деревню; я приказал ему заходить через день к Бентеру, дабы узнать, нет ли письма от Нарциссы, переданного через Фримена, и во что бы то ни стало оставить указание о своем местожительстве для моего дяди в Уэппинге, чтобы тот по прибытии своем мог меня найти.

Когда Стрэп удалился исполнять эти поручения (которые, кстати сказать, он выполнил точно в тот же вечер), я почувствовал, что мое новое положение не по мне, и, боясь своих мыслей, искал прибежища у Джексона, который, посулив угостить лекцией о вкусе, повел меня в «общее» отделение, где я увидел сборище оборванных, жалких существ. Мы пробыли там несколько минут, как вдруг появилась фигура, завернутая в грязное одеяло, перепоясанное двумя связанными вместе тесемками разного цвета; у вошедшего была черная борода, а на голове огромный лохматый коричневый парик, который, казалось, стащили с головы какого-нибудь вороньего пугала. Это привидение, весьма торжественно выступая, отвесило глубокий поклон присутствующим, выразившим ему свое удовольствие общим приветствием:

— Добро пожаловать, доктор!

Тогда он повернулся к нам и приветствовал Джексона особо, после чего мой приятель представил его мне как мистера Мелопойна. По окончании этой церемонии он вступил в круг заключенных, обступивших его, и трижды откашлялся, прочищая горло, а затем, к моему крайнему изумлению, произнес выразительным голосом очень изящную и искусную речь о разнице между талантом и вкусом, уснащая ее жестами и украшая цитатами из сочинений лучших писателей, древних и современных.

Окончив свою речь, длившуюся добрый час, он снова отвесил поклон слушателям, из коих ни один (как мне сказали) не понял ни одной фразы из того, что он говорил. Однако они выразили ему свое уважение и почтение добровольными взносами, которые достигали, по словам Джексона каждую неделю восемнадцати пенсов. Это небольшое вспомоществование, а также скромные подарки, получаемые им за разрешение спорных дел между заключенными, позволяли ему не умереть с голоду и разгуливать в вышеописанном фантастическом наряде.

Я узнал также, что он превосходный поэт и сочинил трагедию, которая, по отзывам тех, кто ее знал, имела большие достоинства; узнал я также, что его ученость безгранична, его нравственные правила безукоризненны, а скромность непобедима. Такая личность не могла не привлечь моего внимания; я с нетерпением ждал знакомства с ним и просил Джексона пригласить его ко мне, чтобы провести с ним вечер.

Мое желание исполнилось; он почтил нас своим присутствием и, заметив в разговоре мое горячее пристрастие к belles lettres, показал себя с самой лучшей стороны, рассуждая об этом предмете, после чего я выразил сильнейшее желание видеть его произведения. Он и в этом отношении пошел мне навстречу, обещая на следующий день принести свою трагедию, а покуда познакомил меня с отдельными произведениями, которые внушили мне весьма благоприятное мнение о его поэтическом таланте. Среди его сочинений особенно мне понравились элегии, написанные в подражание Тибуллу{90}, одну из которых я прошу разрешения предложить вниманию читателя как образец его философии и дарования:

Меня удивительно растрогала эта патетическая жалоба, которая так соответствовала моим собственным любовным страданиям, что я связывал имя Нарциссы с именем Монимии, и вызвала во мне такие меланхолические предчувствия, что я не мог успокоиться и прибег к бутылке, даровавшей мне глубокий сон, которым я не смог бы насладиться иным путем. То ли эти впечатления вызвали другие меланхолические мысли, то ли моя стойкость была вся истрачена в борьбе с унынием в первый день пребывания в тюрьме — я не могу решить, но я в ужасе пробудился от столь страшных видений, что пришел в отчаяние; и, правду говоря, читатель должен признать, что у меня не было оснований поздравлять себя, когда я обдумывал свое положение.

Эти мрачные опасения прервал приход Стрэпа, вернувшего мне спокойствие своим сообщением о том, что он поступил на службу цырюльником с поденной платой, благодаря чему он сможет не только освободить меня от лишних издержек, но и отложить некоторую сумму мне на жизнь, когда мои деньги придут к концу, если, конечно, я не буду освобожден из тюрьмы раньше.

Пока мы завтракали вместе, я рассказал ему о личности и положении поэта, который в эту минуту вошел со своей трагедией и, полагая, будто мы заняты делами, не согласился остаться с нами и, вручив мне свое произведение, удалился. Мягкое сердце моего друга растаяло при виде джентльмена и христианина (эти два слова внушали ему глубокое уважение) в такой нищете, и он с охотой согласился на мое предложение приодеть его из наших излишков; это дело он взял на себя и немедленно отправился приводить его в исполнение.

Как только он ушел, я запер дверь, приступил к чтению трагедии и дочитал ее до конца с великим удовольствием, немало дивясь поведению отвергших ее директоров. Фабула, по моему разумению, была умело придумана и непринужденно развивалась; происшествия были интересны, действующие лица хорошо друг другу противостояли, изображались натурально и с присущими им чертами, слог был поэтический, живой и правильный; драматические единства соблюдались весьма тщательно; завязка была последовательна и увлекательна, перипетии неожиданны, а развязка трогательна. Коротко говоря, я судил произведение по законам Аристотеля и Горация и не нашел в нем ничего противоречивого, если не считать кое-каких лишних прикрас, но это возражение было устранено, к полному моему удовлетворению, цитатой из «Поэтики» Аристотеля, оповещающей о том, что наименее занимательные части поэмы должны быть приподняты и возвеличены прелестями и выразительностью слога.