Читать онлайн «Роксолана. В гареме Сулеймана Великолепного». Страница 61

Но была сила, которой боялся и сам султан. Призванная укреплять и подпирать империю, она иногда потрясала ею так неожиданно и страшно, как никакая другая. Силой той были янычары. Это султанское войско, которое наводило страх на Европу, Азию и Африку несколько столетий, придумал брат султана Орхана – Алаэддин, добровольно отказавшийся от посяганий на престол и ставший у своего младшего брата великим визирем. Он ввел в покоренных землях на христиан налог крови – девширме. Раз в пять лет специальные султанские чиновники должны были брать с каждых сорока дворов по одному пятилетнему мальчику, причем выбирали самых лучших и здоровых. Детей уводили навеки. С печальными лицами горько плакали родители, родные и их братья и сестры, такой крик стоял, что невозможно передать человеческим языком; надев траур и власяницы, посыпали голову пеплом бедные родители и громко кричали, мертвым завидовали живые, когда детей отрывали от родителей. Было много горя, слез и страданий. Стон этот пробьется сквозь толщу столетий. Пили кровь из народа, чистейшую, невиннейшую. Лишали народ будущего, считая в самоуверенном ослеплении, что будущее принадлежит только им. Алаэддин говорил: «Когда дети будут принудительно исламизированы и как воины взяты на государственную службу, то этим будет достигнуто их временное и вечное освобождение, ибо слова Корана провозглашают, что в каждом новорожденном заложено стремление к исламу. А когда это стремление распространится в войске из христианских детей, тогда легко будет с их помощью приобщать к исламу их соотечественников, и таким образом все больше будет увеличиваться их количество».

Свыше десяти лет учили взятых в вечную неволю детей в школе аджемов в Сютлюдже чужому языку, вере и искусству убивать людей, содержа несколько тысяч в огромном мрачном здании, убогой тесноте и жестокости, затем посылали самых ловких в янычарские орты, остальные шли пажами в султанский двор и во дворы вельмож, обучались дальше, выбирая себе ту или иную специальность. Некоторые из них на всю жизнь оставались в прислужниках, другие, как, например, прославленный зодчий Синан, проявляли одаренность, еще другие пробивались к наивысшим должностям в державе и уже при Сулеймане становились даже великими визирями, всюду платя миру той же жестокостью, какую он проявил к ним и к их детству. Молодых янычар обучали и дальше – до двадцати пяти и до тридцати лет, пока наконец они не становились воинами, каких не знал мир. Янычары не были простыми, вульгарными головорезами, как представлялось тогда непосвященным. Подлость и жестокость возрастают от учености – так считали наставники этого войска, поэтому неутомимо учили и учили янычар до самой смерти, добиваясь наивысшего умения и совершенства. И они оправдывали надежды. Стреляли из луков так, что на лету попадали птице в глаз, ятаганами не только рубились в рукопашном бою, но и могли одним броском пригвоздить человека к стене, точно бабочку булавкой, знали тайны подведения пороховых мин под стены осажденных крепостей, врываясь сквозь проломы, безжалостно обрушивались на головы защитников одновременно с грохотом взрыва; не спрашивая ничьих советов, знали, какого врага как сломить; не ожидая ничьей помощи, строили при необходимости корабли, отливали пушки, изготовляли порох, наводили переправы через реки и трясины; не зная жалости, не внимая людским слезам, не надеялись и на то, что и их кто-то оплачет, и молча хоронили своих погибших, имели своих собственных имамов, мудрецов, поэтов, даже святого, коим считался веселый бедный дервиш Ходжа Бекташи, живший еще при султанах Фатихе и его сыне Баязиде, а один из последователей его, Али-баба, учил мудрости жизни самого Селима Грозного. Когда Селим спросил у Али-бабы, в чем счастье на земле, тот ответил, издеваясь над султаном: «Есть, пить, выпускать из себя ветры и испражняться». За столь оскорбительный ответ султан велел бросить Али-бабу в подземелье Эди-куле. Но почти сразу занемог желудком. Тогда послал за дерзким дервишем и пообещал, что если тот поможет, за каждый выпущенный ветер будет дарить ему село. И как понесло султана! Даже его мать испуганно закричала: «Сын мой! Прекрати; а то у тебя ничего не останется!»

Сильные и здоровые юноши, оторванные от родины, от веры и языка отцов, с искалеченными навеки душами, уже не имели никакой опоры в жизни, кроме султана, который лицемерно называл их своими сынами, и не имели ничего святого, кроме платы за свою кровавую службу и грабежей, коими всякий раз заканчивали резню. Они жили в огромных казармах – кишласи возле Ат-Мейдана и Топкапы, точно монахи, не имели права жениться, все их имущество было с ними и на них, спали вповалку на войлочных твердых подстилках, как собаки, за малейшее недовольство их казнили, они не смели никуда отлучаться на ночь – это тоже грозило смертью. Шли в поход за султаном, красовавшимся на коне под золотой сбруей, покорные и молчаливые, опаленные диким солнцем, исхлестанные дождями, утопая в болотах, в тяжелой войлочной своей одежде, месяцами не высыхавшей от пота и воды, гнившей на людях, так что уже и тело под нею как бы прело, и смрад над янычарскими ортами стоял такой тяжелый, как над табуном слонов или над отарами баранов, которых гнали вслед за войском на убой. Обреченные быть отарой, были ли они еще людьми, оставались ли в них хотя бы крохи разума, доброты, благородства? Была только слепая отвага, но, глядя на них, можно было сомневаться: в самом ли деле отвага – человеческая черта?

Смертельно истощенные в боях и походах или же измучившиеся за день от беспрерывных воинских упражнений, падали они после вечерней молитвы на несколько часов на свои твердые подстилки, как домашний скот. Считались опорой султана и империи, а спали, как бедные ремесленники, не имевшие куда уйти из своих убогих мастерских; как кожемяки, спавшие среди чанов с вонючими заквашенными кожами; как медники, которым и по ночам снился безумолчный звон в ушах; как уличные брадобреи, бравшие всего по одной акча с человека; как беднейшие армяне, которые с ночи должны были топить подземные печи хамамов и так и не выходили из-под земли на свет божий; как нищие подметальщики базаров – ферраши, которые так и спали на своих метлах под кучами мусора.

Мир был безжалостен к этим несчастным и не давал им никаких надежд на освобождение. Когда их гнали на войны, они шли без сопротивления, ибо идти им было больше некуда; когда другие молились, им тоже поневоле приходилось молиться; когда кто-то обжирался, они глотали слюну и яростно скрежетали от голода зубами, думая лишь о том, как бы урвать кусок и себе, ибо наедались досыта лишь тогда, когда приходили к котлам с пловом после боя и живым полагалась кроме своей пайки пайка павших. Им по нраву были дерзость и горький смех их святого Бекташи. Как Бекташи, они могли на этом свете считать своим только съеденное, да и то ненадолго! Как и у Бекташи, у них всегда урчало в животе от голода, потому что ели они только после боя, а в мирное время дважды в день – после утренней молитвы и перед сном. Как-то Бекташи, голодный, как янычар, встретил человека, за которым шли слуги, хорошо одетые, упитанные – чуть не лопнут. И воскликнул Бекташи: «О Аллах, взгляни на этого человека и возьми с него пример, как надо содержать своих рабов!» Один человек сказал Бекташи: «Если так будет дальше, мир перевернется, все станет кверху дном». – «Что ж, – засмеялся Бекташи, – может, дно как раз и окажется лучшим!»

Янычары охраняли царство, но в то же время были его наибольшей угрозой, как бочка с порохом, которая может разломать неприступную вражескую стену, но также и поднять на воздух своего беззаботного и неосторожного хозяина.

Это началось мартовским утром 1525 года, через девять месяцев после пышной свадьбы Хатиджи и Ибрагима. За завтраком янычары опрокинули свои медные миски с пловом, к которому не прикоснулись, и стали изо всех сил бить в них ложками.

– Казан калдырмак![74] – ревели янычары.

Восемь тысяч человек изо всех сил колотили в медные миски, и этим страшным шумом наполнились мрачные янычарские казармы, пространство вокруг Ат-Мейдана, султанский дворец Топкапы, весь Стамбул. Дворцовая челядь разбежалась. Капиджии удирали от ворот, которые должны были охранять. В гареме одалиски перепуганно накрывали головы подушками, чтобы не слышать этого ужасающего грохота. Мгновенно опустели улицы. Купцы на базарах закрывали свои лавки. Ремесленники запирали мастерские. И понесся пугливый, тревожный шепот по всему Стамбулу: «Казан калдырмак!» Как на погибель, завыли псы. А потом с диким воем выкатилась из казарм живая зловещая волна и залила Стамбул до самых краев разрушением, грабежами, уничтожением, огнем и смертью. Все кипело на янычарском дворе Топкапы, янычары рвались во Врата Блаженства, которые охраняли белые евнухи, кричали: «Доберемся и туда! Выволочем за косы проклятую ведьму, околдовавшую нашего султана!» Буйствовали вокруг дворца Ибрагима, посылали угрозы мерзкому греческому выродку, нахально завладевшему их отцом родным – падишахом. Затем разбежались по Стамбулу, грабили базары, еврейский участок Чифутани, снова ломились в пышно разукрашенные Врата Блаженства, посылая проклятия гяурке, которая рожает их царственному повелителю недоносков.