Читать онлайн «Земля зеленая». Страница 186

Когда Калвицы проезжали под железнодорожным виадуком, над их головами с грохотом пронесся поезд со взморья. Андр невольно вздрогнул: в городе все же не так-то просто, как он представлял себе; здесь другой мир, к которому надо приноровиться и привыкнуть. Все здесь в костюмах из покупной фабричной материи. Впервые он заметил, что его пиджак и штаны, сшитые из домотканой материи, выглядят смешными и жалкими в сравнении с нарядами горожан.

На Карловской улице движение еще больше. Легковые извозчики, проезжая мимо, высмеивали вязанку сена на возу у деревенского дяденьки. Но их лошади, очевидно, держались другого мнения, они, прижимая уши, тянулись понюхать, кто знает, может быть, даже схватить клочок. Вокзальную площадь нужно пересекать осторожно, чтобы не задавить кого-нибудь: толпы людей бегут с узлами, чемоданами, задрав голову кверху, посматривают на часы под крышей вокзала. На площади поблескивала золотыми куполами часовня Борка[91], и русские, проходя мимо, крестились на нее.

Калвиц проехал по Мариинской улице до Елизаветинской и свернул на нее. Другого пути он не знал и боялся запутаться. К «Стура Степу», что на углу Суворовской, его не пустили, ворота были на запоре, — какой-то человек сказал, что тут нет постоялого двора, дом перестраивают под гостиницу. При ней будет ресторан. Тогда Калвиц повернул обратно и проехал шагов двести по Елизаветинской, к «Эзиту»[92]. На вывеске над воротами изображено страшно взъерошенное животное с такими длинными иглами, что скорее напоминало дикобраза, чем ежа. Внизу подписано: «Job Esieolt». Должно быть, по-немецки это и будет «Эзит», подумал Андр Калвиц. Неизвестно почему в памяти всплыла «Петербургас авижу пиеминя», которую из школьной библиотеки ему давал читать Пукит.

Привязав копя на дворе, они зашли в двухэтажный дом с длинными коридорами, чтобы напиться чая — всю дорогу ели только всухомятку. По коридорам и раскрытым комнатам шныряли подозрительного вида мужчины в оборванных пиджаках, с распухшими красными лицами, у одного вместо башмаков привязаны старые калоши. Калвицам отвели маленькую комнатку и сказали, что тут им будет покойно. Было так тесно, что, кроме столика да двух стульев, поставить больше ничего нельзя. Обои в синих цветочках местами отклеились и свисали вниз; по обрывку полз большой бурый клоп. Столик покрыт скатертью, когда-то она была белой, а теперь сплошь в желтых пятнах и серых кругах от стаканов. Пожилая женщина внесла чайник и сахар, она была любезна, но так же грязна, как и скатерть. Масло и творог у них с собой в туесе, Калвиц попросил белую булку, парочку пивных колбас и стопку водки, чтобы почувствовать себя смелее с рижскими господами, как он пошутил.

Андр выпил только один стакан чая. Все время смотрел в окно на двор, куда въехало еще несколько подвод. Тот, в рваных калошах, начал ощупывать возы, пока конюх не взял кнут и не выгнал его, как собаку, за ворота… Значит, вот какая она, эта Рига!..

Андру вспомнился лесной угол Силагайлей со скошенным ржаным полем, где в полдень блестели серебристые паутинки и воздух был такой звонкий, что эхо разносило голос до самой юнкурской границы… Стало тяжело на душе, но Андр взял себя в руки, чтобы отец не заметил, а то подумает — чего же ты так рвался в Ригу?

Все-таки чаепитие спокойно не прошло. В комнатку влез какой-то оборванец, обходительный и ловкий. «Не нужны ли господам английские бритвы? — И вытащил из кармана целую пачку. — А может быть, ножницы для ногтей? Настоящая шведская сталь, остры, пока не источатся и не станут тонкие, как листики». Едва удалось его выставить. Через минуту появился мальчишка с мышеловками — поставил одну на стол и на собственном пальце показал, как сильно бьет пружина из медной проволоки. Действительно, на пальце осталась глубокая красная борозда, удивительно, что не разбило до крови. Старший Калвиц пригрозил взять его за шиворот и свести в полицию — только тогда он выскочил из комнаты.

Путь до агенскалиского пароходика тоже был не особенно приятным. Андр нес узел с одеждой. Калвиц тащил куль с провизией. Идти напрямик через Верманский парк они не осмелились, — на столбике у открытых ворот — надпись: «Проход запрещен». Может быть, запрещено проходить именно с такой поклажей? На улице Паулуччи отец показал здание Латышского общества, которое Андр и сам узнал по входной лестнице с резными перилами — он видел ее на картинках. На перила влезли два перепачканных мальчишки, должно быть, дети дворника, и, ловко бросая кусками шлака, старались загнать кошку на верхний подоконник. Андру казалось, что бесчинство оскорбляет величественное здание, где заседали ученые общества, выступала знаменитая Даце Акментынь и происходили еще многие примем нательные события, о которых без сердечного трепета нельзя было читать в газете.

Беличья и Грешная улицы переполнены народом. Калвицев с их ношами оттеснили с тротуара на мостовую, приходилось остерегаться, как бы проезжающие не задели колесами. В одном из переулков извозчик предложил хозяину и молодому господину сесть в пролетку, не пожалеть двугривенного за переезд через мост. Оборванец, присев на колесо ручной тележки, ел булку с копчушкой и издевался над приезжими: что они, из Сунтужских лесов вылезли? Даже в Риге не дают заработать десяти копеек. Усмехались и некоторые прохожие, глядя на этих мужиков. Улыбаясь в усы, Калвиц шагал, будто ему и дела не было до всех этих зубоскалов. Но Андр страдал — большой узел на плече и костюм из домотканой материи действительно делали его похожим на выходца из самой глуши. Ему казалось, что все разглядывают их с любопытством и насмешкой. Он шел, словно по раскаленным углям, даже не оглядываясь на витрины, полные различных привлекательных вещей.

На набережной Даугавы такая суматоха, что ничего не разберешь. Рядами стояли огромные корабли; от деревянного моста до железнодорожного сновали большие и маленькие буксиры, один тащил по самой середине реки громоздкую баржу. Только что отчалил и пошел против течения высокий, синий, набитый пассажирами и багажом пароход с белой надписью «Dahlen».[93] Наискось реки бежали широкие небольшие пароходики с огромными колесами по бокам, на середине Даугавы они выглядели совсем плоскими и короткими, как плотва, — головы пассажиров, под брезентовыми тентами, казалось, торчали прямо из воды.

Домиков у пристаней, больших и маленьких — целый лабиринт. Русские надписи плохо помогали разобраться, да и объяснения Андрея Осиса разве упомнишь. Людей здесь — как в муравейнике, и все такие торопливые, остановить и спросить — страшно, задержишь человека, а у него за Даугавой вдруг горит дом или ребенок упал в воду и надо бежать спасать.

Вдоль набережной выстроились в ряд косые каменные тумбы с железными шапками, обмотанные стальными канатами, протянутыми от больших пароходов. На одной из них сидел оборванец в стоптанных туфлях. В одной руке он держал копченую селедку, другой отламывал куски булки, зажатой между коленями. Жевал и пригнувшись смотрел за Даугаву, где, казалось, ему надо было разглядеть что-то особенно интересное. Ему, очевидно, некуда было спешить. Калвицы подошли и спросили, как пройти к пристани агенскалнского пароходика. Бездельник все же рассердился, словно ему помешали, нахмурился и неразборчиво пробурчал что-то в ответ и кивнул головой, непонятно, вверх или вниз, и снова устремил пристальный взор за реку.

Но тут подошла круглая бойкая старушонка с корзиной, наполненной чисто вымытыми, красивыми связками моркови, Агенскалнская пристань им нужна? Да ведь это тут же, в пяти шагах, разве они не знают? Что же, не мудрено. Два года тому назад она приехала из Ледурги,[94] дочь, вот так же, не пришла встретить, нельзя было — рожала третью девочку. Ничего, сама во всем разобралась, для того и язык каждому дан, чтобы не тыкаться по свету, как слепому. Та баржа с будкой — не пристань, там скупщики принимают рыбу от рыбаков Болдераи и Мангальсала. А здесь останавливаются пароходики из Зунда.[95] Это только так кажется, что люди прямо с берега спрыгивают вниз на палубу, на самом деле там лестница, хотя и очень крутая. На агенскалнские пароходики посадка удобная, идешь словно по ровному полу. Вот это и есть пристань, только билет сперва надо купить. В первом классе — пять копеек, во втором — три. Она всегда ездит во втором, но ведь денег у крестьян куча, они могут и за пятачок… Подталкивая и поучая, старушка подвела Калвицев к самой кассе, и когда они уже входили на пароход, все еще кричала: «Первый — наверху, второй — внизу». У Андра Калвица горели уши; он сделал вид, будто эти выкрики относятся к кому-то другому, а не к ним. На пароходике широкоплечий и неуклюжий парень с каким-то блином на голове вместо фуражки, в полосатой тельняшке, с голой грудью, на которой были вытатуированы синие якоря, прикрикнул на них. Куда прутся, как слепые оводы? Сказано — первый класс наверху!